— Экое горе, — усмехнулся он. — О себе тоже забывать на след… Забыл цыган, что конь еды просит, да и уморил скотину… Авось и ты не каменная!.. Вон у тебя на губах-то… огонь!.. Дай-ка приложусь!
— Богородица я?..
Заулыбалась Фроська, мысленно озирая себя, а он привалился к ней, облапил, потянул к себе.
— Богородица в штанах… — бубнил, как в хмелю. — Святая с Лысой горы…
— Пусти, черт! — вскрикнула она, вскочила на колени, с силою толкнула его в грудь.
— Полегче! — выронил он хрипло.
Лежал молча, безразлично оцепенелый. А за дверью немо, в блаженном упоении, ночь прожевывала свою медовую кашу, и вверху сине и сыто щурились звезды.
Чуть погодя, оживая, спросил он:
— Слушай, пожрать у тебя нечего?
— Кабы было…
— Жалко! С полудня не ел…
— А ты не думай про еду-то, — посоветовала она участливо.
— Рад стараться! — рассмеялся он.
И опять его голос стал простым, понятным, когда-то слышанным. Потянулся грудью — хрустнули добротно кости.
— Эх, сестрица!..
Тихонько взял ее за руку. Рука у нее шершавая, объемистая, неповоротливая.
— Сидели б мы с тобой по домам, в уюте… На столе-то — чик-брик — самоваришко, закусочка… Тишь, да гладь, да божья благодать вокруг…
— Какая уж гладь-благодать! — резко тряхнула она головою. — Вон чего округ-то деется… Гром и молния!
— А шут с нею и с молнией! — вскинул он голос — Глаза закрой, уши приткни!
— Ого! Тут он и долбанет тебя, Деника-то, со своими заморскими дружками!.. Нет уж, не до покоя нам, раз они, проклятые, внове норовят народ зауздать…
— М-да-а, — протянул он раздумчиво и добавил, то ли спрашивая, то ли утверждая: — А ведь, пожалуй, того… зауздают-таки…
— Они… нас?! — всколыхнулась она вся. — Да не в жисть!.. Опять — в петлю к ним?!. Нет уж, дудки!..
— Ладно, ладно, не ярись, — проворчал он, занося на плечо ей руку. — К слову сказал… того-этого…
Она умолкла и вслед почувствовала, как отяжелела, обвисла плетью чужая рука, а чуть погодя послышалось безмятежно ровное дыхание соседа. Подумала:
«Умаялся комбат! Видно, и впрямь денек-то не из легких выдался…»
Некоторое время глаза ее, обращенные к звездной россыпи над кровельной прорехою, оставались широко распахнутыми. В голове роились тревожные мысли… Что-то сталось с товарищами по разведке и куда теперь двинется полк? Задача у него одна была: пробиться к Лискам, захватить узел, расчистить путь дивизии к Дону! А тут вдруг… белая гнусь!.. И откуда взялась? С какого рубежа нагрянула?..
Вот тоже комбат этот… Так и не сказал, дурной, с какого полка отбился!.. Уж не из той ли бригады, что поджидалась с правого фланга, из-под Задонья?.. Но в таком случае где же нынче враг?..
Стараясь смять, притушить тревогу, она вновь, какой уж раз за последние страшные часы, толкнулась памятью к своему Ознайко… С тех самых пор, как оба они покинули фабрику и разлетелись в разные по фронту стороны, прошло не мало времени, а от него, Петрована, ни единой весточки! В живых ли еще он?
Она рывком повернулась на бок и плотно сомкнула веки, шепча про себя: «Жив, жив! Таких удалых да ловких пуля не берет, шашка не сечет…» Шептала забывчиво, ощущая сладкую истому под сердцем, и этой-то минутки, казалось, только и поджидала ее цепкая, все побеждающая дрема: враз навалилась, закачала, понесла, как на волнах, усталое тело.
Очнулась Фроська первою. Гибкий, мускулистый ветер-сверкун степи, разыгравшись на заре, вскакивал через дыры в вагон, юлил по дощатому полу и, как донской пескарь на водной глади, плескался на горячих щеках, шевелил пушистые пряди волос у висков, свежими брызгами обдавал нагое плечо.
Ночной гость лежал, не шевелясь, рядом. Одну ногу он вытянул наотмашь, другую держал обручем, согнув в колене. Под отворотами темно-желтого, иноземного образца, френча мерно вздымалась грудь.
Вон он какой!
На шее ободком — ржавчина от знойных ветров, по бритым щекам синий, в золоте, налет и — ямочка на подбородке… Совсем как у Петра Ознайко!
— Голубь мой сизокрылый… — шептала она, не сводя с него глаз, чувствуя сладкую истому во всем теле. — Миленочек мой…
Вдруг, сморгнув, вздрогнула, метнулась на колени. Глаза мышатами бегали по желтым рейтузам, с фуражки у изголовья на френч, с френча к лицу, к темной повязке на стриженой голове…
Встала, тяжело дыша, облизнула пересохшие губы, туго-натуго стянула ремень у пояса… И тут открыл он, незваный гость, глаза. Взблеснуло синью под веками, дрогнула мышца у скулы, и вот — поднялся на ноги, натянул, откинувшись, грудь тетивою, стукнул сапогом о сапог по-военному, улыбнулся, сказал заспанным голосом: