— Чего уставилась?..
Сурово, жестко, по-чужому глядела на него Фроська. Лицо у нее студеное, без пятнышка румянца, только на влажных зубах теплилась еще ночь, да легонько, по-мирному шевелилась под ветерком пушистая прядка волос у виска.
— Слышь — чего уставилась?.. — повторил он, ощерив зубы, и — к ней, шаг за шагом, боком.
— Не тронь! — бросила камнем.
— Что та-кое-е? — выдавил сквозь зубы, следя за тем, как тянулись, будто примеряясь, глаза ее к его нагану у пояса, от нагана — в угол, к кожаной суме, и обратно — к нагану.
— Тэк-с… — понимающе кивнул он, коснулся ладонью оружия, оправил повязку над ухом.
Она стояла перед ним, плечистая, дюжая, откинув наотмашь голову. Солдатская рубаха на ней — парусом, обмотки на ногах — в глинистых расплывах, а со щек, просторных, обветренных, целились глаза, и было в них, сумрачно темных, столько ненависти, что невольно подался он назад.
— Да ты чего это, а? — проговорил глухо, мутно улыбаясь. — Сдурела?..
И протянул к ней руки.
— Уйди! — жестко выдохнула она и, уже не владея собою, вспыхивая жарким румянцем, закричала: — Сволочи вы — белая кость! Гнусы распроклятые! Из-за вас вить, поганых, вся нечисть на земле…
— Цыц! — прикрикнул он, топнув ногою. — Не видишь, с кем имеешь дело?..
— Вижу, вижу! Всю печать твою иродову вижу… И это вот и это!..
Она тыкала пальцем в белый кант рейтуз его, в галун по вороту, в широкодонную фуражку с темным кружком на околыше, где когда-то красовалась кокарда.
— Ну-ну, хватит! — отмахнул он ее руку. — Не цапаться!..
Последнее слово походило у него на команду, и под густыми его ресницами проступила, как на лезвии, острая брезгливость.
Отпрянув, Фроська подхватили с пола свою тужурку, рывком натянула на себя и бросилась к двери.
— Стой! — услышала за собою, но не оглянулась, отпихнула створку двери и прыгнула за порог.
Крепкий, жилистый ветер, последний у зари, охватил ее с ног до головы и понесся дальше вдоль насыпи. Уныло, тревожно звучала вокруг степь. Над рыжим курганом, в чаду, в сизом зное, вылупливалось багровое солнце.
Обойдя железную тушу паровоза, распластанную на залитых багрянцем шпалах, Фроська крутым, твердым шагом направилась в сторону кудлатого зеленого холма, за которым лежали Лиски.
Начинало пригревать, медово рдел воздух, светились в заревой пыли рельсы.
— Эй-эй!..
Услышала, оглянулась: от обгорелых вагонов бежал человек в желтом френче, ночной ее гость. В одной руке держал он свою кожаную сумку, другою, оправлял на бегу портупею. Фроська прибавила шагу.
— Стой, стой! — снова завопил он, и тогда Фроська, измерив взглядом расстояние между собою и своим преследователем, перешла на рысь.
Вдруг он замер на месте, постоял, вслушиваясь во что-то, одному ему доступное, и затем круто повернул влево от насыпи, к рыжему кургану.
Бежал целиною, среди ковыля, угнув голову, поджав по-волчьи живот, как при опасности.
Торопливо оглядевшись, Фроська ничего особого не приметила, но что-то изнутри, от самого сердца идущее, подсказало ей: да, опасность! Разбрызгивая песок под ногами, скатилась она вниз по насыпи и вот услышала: где-то далеко-далеко пела труба горниста.
— Ар-ра! — голосисто вскрикнула Фроська и повернула вслед за френчем к кургану.
Ничто уже не пугало ее, одно было в мыслях: поскорей добраться туда, на вышку, чтобы видеть с нее как можно дальше!
Хрупко, подобно истлевшей ветоши, коробились, пылили под ногами сухие травы, неуклюже вскидывалась толстобрюхая саранча, и долгий писк сусликов незримыми нитями оплетал каждый шаг. А впереди, удаляясь, скакал, прыгал желтый френч, волочилась за ним, подрагивая, жидкая тень. Солнце натужно — краснорожий богатырь в челне — разгребало чадные туманы над степью.
Курган — как огромная нагретая печь. Из всех пор ее сочился, дурманя голову, едкий пахучий зной. Фроська карабкалась туго, упрямо, сползала и вновь подымалась вверх, а френч внезапно куда-то исчез, словно провалился сквозь землю.
Озираясь по сторонам, взобралась она, наконец, на самую маковку кургана, привалилась, изнемогая, плечом к огромной, в рост человека, каменной глыбе и впилась глазами в степные просторы.
Из-за холма, залитого расплавленным янтарем, как со дна озера, подымались Лиски: млели там и сям в жарком воздухе кровли, тихонько покачивался темный хобот водокачки, рыбьей чешуей отливала черепица мастерских. А по эту сторону холма, в какой-нибудь полуверсте от кургана, из-за рощи медленным шагом, шеренга за шеренгой, выходили стрелки, и впереди их гарцевал верховой.