— Бестолочь! — раскрыл он ответно рот. — Вчера подавали, сегодня увозим…
Русаныч махнул рукою:
— Время такое… Война на капитал!..
Последние слова помощник прокричал в окно, навстречу буйно крутящемуся ветру.
У Русаныча, вчерашнего деповского слесаря, за голенищем лежал малого калибра браунинг, а в груди колотилось неугомонное сердце, и он готов был о самом простом и будничном кричать и петь в это погожее утро, как молитву в детстве на клиросе.
А там, на Солонечной, по остынувшим за ночь путям уже танцевали маневровые паровозы, собирали в цепь вагоны и за ними, трубя в рожок, бегали невыспавшиеся сцепщики. Эвакуация станции началась.
На правом фланге армии кипел ожесточенный, гремучий бой, а в тылу все вокруг, начиная от млевших под зноем деревень и кончая дальнею будкою на полотне у шлагбаума, лежало по-обычному неподвижным, оглохшим.
На песчаном подъеме в пустой степи с утра маячил под белесым омертвелым солнцем будочник. Волосатое свое лицо, обожженное ветрами, он повернул в сторону от поля сражения, туда, на север. Блеклые, в прозелени, глаза его налиты были тревогою, и при каждом дымке на небосклоне он подымал ко лбу тяжелую руку ковшиком.
От будки на дорожной гриве не было слышно ни стона орудий, уносимого ветром, ни — тем более — треска раскаленных пулеметов. Но по тому, как днем под солнцем легонько вспыхивал край неба, и еще по обильным стаям галок, молчаливо устремлявшимся через заозерье на север, было ясно, что война приближается.
На Солонечной никто не видел ни сполоха зарниц по небосклону, ни парящих в выси над степью птиц. По-обычному, вольно и радостно, голубело утро, и на белых соляных буграх, падавших к речке, мирно копались козы, а у темных соломенных крыш поселка синие и ласковые курились дымки. Но там, на станции, как бы застигнутые врасплох, метались по путям паровозы. Вагоны, лязгая, сталкивались, пятились к серым, заросшим крапивой тупикам и вновь рвались на простор, в степь, вдаль. Пели рожки, кричали, вспрыгнув на подножку паровоза, сцепщики, и одинокие кондуктора, с темными подсумками в руках, перескакивая рельсы, пробирались к своей бригаде.
Без звонков, без сигналов снялся первый состав — с какою-то мебелью, с грудами перевязанных бумаг, с пишущими машинками, с бледными взбудораженными женщинами на площадках вагонов.
По станционной платформе, взмахивая прикладом, вышагивал человек в зеленой шинели, и от него, вскинув на плечи мешки, бежали прочь, к чахлому скверу и дальше, на базарную площадь, люди в зипунах и онучах.
На площади и за путями, у перелеска, кони били в оглобли, визгливо кричали ребята, бабы суетливо укладывали на воза всякую рухлядь. Кто-то в темных очках, кудлатый, медлительный, шел среди людей, нащупывая палкой дорогу, и выл жалким псиным голосом:
Детский плач, истошные бабьи причитания бились под стеклянным навесом. Щелкали у входа затворы винтовок. Из аппаратной вырывался ровный сухой треск, кто-то диктовал зычно и четко:
— Двадцать три товарных… Под номер седьмой… Седьмой, седьмой!..
С околицы скакал невесть откуда появившийся всадник с замусоленными лампасами на брюках, толпа шарахалась в сторону, голоногая девчонка, упав с разбегу на камни, кричала благим матом. Под ней в осколках бутыли расплывалась молочная лужа.
У двинувшегося по второму пути госпитального эшелона шли, подняв к вагонам головы, молодые ребята. Из окон, помахивая белыми передниками, выглядывали сестры.
— Прощайте, час добрый!..
— Не забывайте, если запомнили…
К полудню из Солонечной тронулся в обратный путь к Медовой паровоз Гаврилова, таща за собой первый эшелон в полсотню вагонов. Комендант, провожая паровоз, выкрикивал:
— Еще сорок вагонов с хлебом!.. Слышь, там?..
— Не глухие! — послал в ответ Русаныч и, захлопнув с шумом топку, дал полный ход.
«Дзинь-дзинь… дзинь-дзинь-дзинь-дзинь…» — запели, рванувшись вперед, вагоны.
— Семьдесят тысяч пудов! — кричал вслед комендант.
Постепенно станция затихла, и лишь издалека, с проселочных дорог, из-за перелесья, долго еще слышались скрипы телег, коровье мычанье да одинокие щелчки бича, похожие на выстрелы.
Бледное от бездождья небо дымилось, над онемевшим поселком плыли горячие волны, задыхалась пропитанная чадным угаром земля. По шпалам, окропленным маслом, в дохлом пересохшем палисаднике, с акациями, у пустых бараков и дальше на пыльном знойном базаре дымились вороха арбузных корок, шматки груш и марли с запекшейся на ней кровью, с роями жадных мух вокруг.