К вечеру в Солонечной ждали штаб бригады, но вот и солнце стало падать к белым заречным буграм, а морзе в аппаратной молчал, пути на север и на юг лежали пустынными: ни эшелонов с бойцами, ни паровоза со станции Медовой за сорока вагонами груза!
Комендант станции, переругиваясь со старым сцепщиком, по прозванью Закутный, долговязо шагал к телеграфной. Надо было отбить запрос в Медовую. И тут как раз на перрон, бледный, с загадочно горящими глазами, выполз телеграфист.
— На Роговую — обрыв!.. — сообщил он, озираясь по сторонам.
Комендант чертыхнулся, сцепщик угрюмо покачал головой.
— Чего ты заливаешь! — бросил комендант, пальцами оттягивая у горла тесный ворот. — Только что прошел ремонт…
Телеграфист мотнул стриженой головою и, как бы обидевшись, произнес глухо:
— Что ж я, маленький, что ли… заливать-то?!.
Комендант помолчал.
— Ну, а с Медовой?..
— Только что вышел Э сто пятнадцать… за остатками!
Через стеклянный навес платформы было видно небо. Оно еще светилось, но у вагонов уже укладывались бурые тени, и вдали, за перелесьем, на бледном остывающем небосклоне продиралась, помигивая, первая звезда.
— Эй, крой вас всех в душу! — выругался комендант и закричал, обернувшись в сторону складов: — Эй, Пучков! Начальника не видал?..
Сцепщик Закутный, почуя недоброе, молча заковылял прочь с платформы. Телеграфист сощурил ему вслед карие глазки и, вдруг поморщившись, охватив рот ладонью, чихнул.
— Будьте здоровы, Николай Петрович! — сказал он себе, доставая из кармана ситцевый платочек.
Телеграфист, — было ему девятнадцать лет от роду, он еще мало что видел на белом свете, но много мечтал о большом городе и о «настоящей» жизни с рабфаком, с митингами и с девушками, похожими на сказку, — телеграфист Николай Петрович не думал, не гадал, протирая платочком забрызганные губы, что сейчас он чихнул последний раз в своей жизни.
Паровоз Э-115, отцепив на Медовой вагоны, полным ходом возвращался к Солонечной за новым грузом.
Железный грохот метался в будке, площадка скрежетала, было жарко и грязно от угля и масла, в пролеты снизу хлестала пыль.
Русаныч, выставив наружу голову, вбирал в себя вечереющие запахи степи. Льняные волосы его трепались над глазами, глаза, обычно просторные и ясные, теперь под ветром щурились и слезились. Он выкрикивал любимую песенку:
Гаврилов держал руку у реверса, поглядывал на водомерную трубку и как бы соображал что-то, относящееся к машине. На самом деле он прислушивался к ноющей боли в своих скрипучих коленях и думал о том, что через каких-нибудь пяток лет ему доведется, видимо, навсегда проститься с паровозом.
Молодость пролетела, как быстрый бег паровоза: верста за верстой, будка за будкой, — хвать, вот уж и последняя станция на носу.
Жизнь, большая, всамделишная, прошла мимо, затерялась кусками на станциях и полустанках.
Когда Гаврилов работал в депо, у него были друзья, была материнская ласка, была девушка, которая могла стать его женой, и была сладостная мечта о паровозе, о серебряных галунах на фуражке, о поверстных и премиях. Но вот дали ему паровоз, и — что же?! Стальной конь навсегда, казалось, умчал Гаврилова от семьи, от любви, от повседневной борьбы об руку с товарищами за будущее, и не стало самого будущего, потому что уже не о чем было мечтать.
— Прелая балка! — прокричал Русаныч, отходя от оконца.
Начался подъем, самый крутой на этом пробеге. Машинист, не отрываясь от своих мыслей, повернул рычаги — один и другой. Русаныч, сгорбившись, кидал в топку веером уголь. Потом, захлопнув дверцы, он прислонился к стене, потный и серый от угольной пыли.
Третий год ездит Гаврилов с Русанычем и знает его как сына, с головы до пят. Парень хоть куда! Одно не нравится в нем машинисту: в дни отдыха не посидит дома, все шлындает с деповскими, и притом — бабник! В каждый перерыв дежурства та или иная девчонка ждала его на вокзале, и всем им, по слухам, парень сулил жениться.
Сам Гаврилов о женщинах отзывался со стыдливой снисходительностью и лишь изредка, всегда тайно, чтобы не подрывать девичью честь, встречался со старой своей привязанностью, косоглазой дочкой казначейского бухгалтера. Ленушка — так ее звали — никогда не мечтала, вследствие своего уродства, о замужестве, Гаврилова она побаивалась и обожала, как человека, всегда являвшегося из недоступных ей далей, из городов и земель неведомых. Порою он дарил ей на платье, однажды поднес даже новые полусапожки, но был всегда, даже в минуты ласки, сдержан и суров с нею.