Революция застала машиниста врасплох, и не все в ней обмозговал он. До сих пор, например, не мирился старик с тем, что над тяговиками командовал невесть кто: сначала паровоз брали в плен оравы прибывших с фронта солдат, потом распоряжались выскочки из деповских, а еще дальше понасели всякие чужаки, не имевшие, как ему казалось, представления о самых начальных правилах дорожной службы… И тут, как и в другом многом, Гаврилов расходился со своим помощником.
— Опять старое-бывалое надвигается!.. — следуя своим мыслям, произнес машинист, поворачиваясь от аппаратуры к Русанычу.
— То есть как это? — насторожился помощник, и в его ясных, всегда открытых глазах старик с тайным удовольствием перехватил тревогу.
— Да очень просто! — продолжал он, стараясь больше не встречаться глазами с помощником. — Нешто не чуешь, чем оно на фронте-то пахнет?
— А чем? — сторожко ощерил зубы Русаныч. — Что бьют-то? Ну дак что?! Сегодня они — нас, завтра мы — их, беляков проклятых! Все одно — наш верх будет.
Гаврилов махнул рукою:
— Помолчи лучше…
Паровоз, как дикий жеребец, с могучим храпом взносился по подъему. Сумеречная степь бежала по сторонам. У темных шпал, пересчитывая ребра пути, неслась жидкая, сиреневого цвета, тень.
Впереди, над рельсом, как бы преграждая путь железному чудовищу, стоял, поднявшись на задние лапки, суслик. Паровоз надвигался с бешеной быстротой, и лишь в самый последний момент, описав в воздухе дугу, зверек исчез.
— Я так полагаю, — говорил Гаврилов помягче, — не стоило начинать! Крови, брат ты мой, пролито бочки, а конца не видать…
Русаныч шаркнул по грязному полу метлою, откинул ее прочь и твердо, с вызовом кому-то неведомому произнес:
— Нам выбор один: либо — в петлю, либо вперед!..
У машиниста от раздражения под темными пучковатыми бровями опять заострились огоньки, и по щекам, седым, щетинистым, будто посыпанным солью, пробежала судорога.
— Эх, — произнес он с горечью. — Куда вперед-то?.. Я вот двадцать лет вперед еду, а все на месте…
Помощник никак не мог свыкнуться с этими темными вспышками у старика. Он любил его, чувствовал в нем каждым корнем своего сердца друга и тем более огорчался по поводу несуразных его рассуждений.
— Очень даже странно слышать вас! — сказал Русаныч шершавым голосом. — Просто обидно!
Гаврилов, посапывая, молчал.
— Ровно бы вы, извините за выраженье, дворянских кровей… Иль в инженерском мундире хаживали!..
Гаврилов не откликнулся, но по тому, как он, шумно, с сердцем, сплюнул сквозь зубы, было видно, что последние слова помощника имели успех: машинист не выносил всякого рода железнодорожных белоручек, изучив их еще с той поры, когда будущие инженеры-чиновники лезли к нему на паровоз в качестве практикантов.
— Угля! — крикнул он Русанычу, заглядывая в проем, наружу.
Взобравшись на взлобок, паровоз огибал овраги, темные, дышащие вязкою свежестью. Вдали, в призрачном тумане сумерек, маячила крыша водокачки.
— Солонечная! — кинул Русаныч, чтобы разорвать хмурую минуту молчания.
— Давай сигнал!.. — миролюбиво, как бы вовсе забыв о стычке с товарищем, подал голос машинист.
И, выждав, пока свисток умолк, продолжал своим обычным, суровым, но задушевным голосом:
— В шестнадцатом году в этом самом месте студентик один чуть котел не сжег… Всего-то минутку прикорнул я, а он и ну хозяйничать… Ухитрился, башка, воду спустить, а потом спохватился да ка-а-ак качнет!.. Спасибо, перехватил я, а то бы такого натворил…
— Чего от них ждать! — улыбчиво отозвался Русаныч, не первый раз уже слыша от старика о глупом студенте-практиканте. — Их дело — паровозы портить…
— Кабы только портить… — подхватил Гаврилов. — Они, брат ты мой, и до катастрофы ловкачи! Хоть бы тот случай с практикантом взять: не догляди я, весь бы паровоз разнесло… Нарочно этак не сделаешь, ей-ей!.. — Он прихмурился. — На нашего брата, из депо если, всех собак вешали, а им, чертям сытым, все с рук сходило… Как же, будущие инженеры!.. А что такое инженерство их?.. Тьфу, вот что!.. Им бы только начальству угождать да рабочим человеком помыкать! Маменькины сынки!..
— Во, во! — совсем весело прокричал Русанов. — Об чем и речь! За что и кровь льем!
— А за что? — опять насупился старик.
— А за то, чтобы не маменькины сынки, а свои рабочие ребятки в практикантах-то ходили… Свои!