— Поставить на место сцепщиков! — кричал в темноту офицер. — Подать сюда начальника!
И у самого паровоза, указывая на машиниста и его помощника, он торопливо приказал:
— Ковалев, обыскать!
У Ковалева даже в темноте поблескивали зубы, крепкие и ровные; фуражка на нем была огромная, широкодонная, и из-под нее, как куст крапивы из-под заброшенной корзины, выбивался на лоб кудлатый чуб.
— У этого ничего нема! — сообщил Ковалев, обшарив Гаврилова. — А у этого… Ну-ка, ты! — голос казака прыгнул: — Вашскородие, оружие!..
С платформы пробивался свет. В нем, блеклом и неверном, маячили на паровозе перила, и было видно, как у Русаныча, забывшего о своем браунинге, прыгали губы.
— Прикажете? — по-особому значимо проговорил Ковалев, кладя руку на плечо помощника машиниста.
Офицер достал сигару. Казак, отпустил плечо Русаныча, поднес офицеру спичку.
— Слушай, ты! — пыхнул офицер в лицо Русаныча дымком. — Оружие… Это что — большевики обдарили?
Русаныч молчал.
— Отвечай, сволочь, когда спрашивают! — закричал казак и рванулся к помощнику машиниста. Тот отступил, глаза его вспыхнули с такою силою, что, взглянув на него, Гаврилов понял: сейчас произойдет несчастье. Встав между ним и казаком, старик заговорил, обращаясь к офицеру:
— Пистолет этот… общий у нас! Нашему брату по нынешнему времени без оружья хоть не выезжай… Намедни у разъезда бандиты какие-то чуть не искромсали нас.
Держа в зубах сигару и щуря от дыма глаза, офицер всматривался в старика.
— Можешь не продолжать… Один с паровозом управишься?
Гаврилов не сразу понял его, а поняв, сердито откликнулся:
— Один?! Ежели без ручательства — могу!
— То есть как это без ручательства? — дернулся на месте офицер.
— А так, что за исправность доставки не отвечаю!
И хотя старик говорил, не повышая голоса, офицер прицыкнул на него:
— Ну, ну, потише! Прикажу — поедешь один… — Он помолчал, как бы соображая про себя. Затем с холодным равнодушием произнес: — Черт с ними, Ковалев, пускай оба лезут… А игрушечку твою, — обратился он к Русанычу, — оставим при себе… Едете при охране, с пушечками, со снарядиками, никакие бандиты вам не страшны…
Он явно издевался и вдруг, меняя тон, закричал:
— Смотри у меня, так вашу! Случится что в пути — все жилы вытянем!..
Машинист улыбнулся, — никто этой улыбки не видел, кроме Русаныча.
— Будьте, господин, спокойны… Нам все одно, какую кладь везти!
И, по-молодому вспрыгнув на подножку паровоза, скомандовал:
— А ну, Русаныч, вступай!
Офицер взобрался следом за ним в будку, старик спросил у него, показывая на оставшегося внизу Ковалева:
— Этот — тоже? У нас тут в работе теснота!
— Не рассуждать! — прервал его офицер, но махнул казаку рукой, и тот, не торопясь, уплыл в темноту.
— Пары! Живо! — Голос у офицера подрагивал.
Гаврилов с нескрываемым вызовом откликнулся:
— А вы… не командуйте! Дело без вас знаем!.. Какие пары?.. Воды взять надобно.
Он снова был тут хозяином. Розовощекий человек с сигарой в зубах отступил в глубь будки.
После заправки паровоза маневрировали, составляя небывалый, в полсотню вагонов, эшелон с людьми, конями, орудиями, грудами ящиков со снарядами. Машинист возился с масленкой и ключом, что-то подвинчивая, смазывая в машине и потом проверяя из-под руки Русаныча рычаги, — Русаныч стоял на месте машиниста.
И за все это время оба они не обменялись между собою ни единым словом. Лишь покончив с работой, Гаврилов сказал, заглянув наружу:
— Эвон чего делается!..
Он говорил о небе. Густое, отсыревшее, оно вольно раскинуло свои спелые звездные поля. Где-то далеко (паровоз выдвинулся за пределы станции), в стороне от черного, без огней, селения, в черных ракитах, над белыми водами, как бы подавленная величием ночи, тоскливо, призывно кричала выпь.
На станции после людского шума, лошадиного ржанья, грохота вкатываемых на площадки орудий наступила тишина. Ударили в колокол: раз и два.
— Ишь, дьяволы, тоже со звонками! — проворчал машинист, вздохнул, погладил ладонью стальную оправу машины. — Ну, скакун…
Он не договорил, как-то вдруг весь осуровев.
Позади били третий.
— Давай, Русаныч!
Паровоз запел протяжно и уныло, и в этом железном голосе офицеру почудилось, должно быть, что-то бесконечно чужое, враждебное. Поеживаясь, он воровато принялся искать глазами место для себя.
Дрожа и шатаясь, как пьяный, паровоз рванулся вперед. Деревянные коробки вагонов, вцепившись в него, гудели, звякали, поскрипывали. Невообразимый гул плясал под железным навесом будки.