5
Через 3 часа после начала первого урока с леди Дир Эйла уже задумывалась, стоит ли того встреча со Сторми. Обучение чтению и письму – как родному языку, так и алхимическому, языку мастеров, – было достаточно утомительным и без того, чтобы леди Дир нетерпеливо фыркала каждый раз, когда Эйле требовалось больше двух секунд, чтобы запомнить какую-либо букву.
Она уже выучила несколько слов и могла написать своё имя, имя Бенджи, Роуэн. Автом, человек, бунтарь, сердце. Также она могла распознать несколько других слов по форме, если не произнести их по буквам. Когда дело доходило до языка мастеров, она знала всего несколько символов: восьмиконечную звезду, выгравированную на ожерелье, унаследованном от матери; символы соли, ртути и серы – тела, разума и духа; ещё пирамиды из огня и воздуха, которые превращались в воду и землю. Вот и всё. В письменном языке Зуллы использовалось всего 24 буквы, но даже самый простой алхимический алфавит включал более сотни символов. Всё дело было в запоминании, в чём Эйла не была сильна.
Леди Дир сидела рядом с Эйлой за маленьким письменным столом, перед ними были разложены листы пергамента, некоторые – исписанные идеальным витиеватым почерком леди Дир, а некоторые – каракулями Эйлы. Они занимались этим достаточно долго, и послеполуденный солнечный свет падал на стол, окрашивая пергамент в бледно-жёлто-золотистый, почти светящийся цвет; чёрные чернила казались синими. Пылинки, похожие на звёзды, кружились перед глазами Эйлы. Ей что-то вспомнилось. Где она это уже видела: мягкий запах пергамента, резкие нотки чернил, солнечный свет, согревающий комнату?
Девушка у окна, склонившаяся над книгой. Силуэт на фоне раннего зимнего заката, свет разливается вокруг неё, небо в огне поглощает само себя, голубизна сгорает, открывая нежнейший розовый цвет. Девушка смотрит вверх, как будто её зовут. У Эйлы внутри всё сжалось от страха: "Неужели я произнесла её имя вслух?"
Нет, это было воспоминание. Но всё происходит сейчас. За тридевять земель.
– Представь себе это немного по-другому, – сказала леди Дир, постукивая длинным пальцем по листу пергамента, на котором она написала алфавит Зуллы. – Это язык повествования. На языке Зуллы вы пишете письма, книги, записываете мысли, воспоминания и сообщения, идеи, мечты, если они у вас есть. Ты человек – у тебя есть мечты. Это язык сердца. А это... – она указала на одну из длинных цепочек алхимических символов, – …это язык науки, разума. Язык, который используют для работы с настоящей магией. В этих символах заключён другой вид власти, девочка. Расположи их в правильной последовательности – и сможешь вдохнуть жизнь в камень.
Сердечник.
Восьмиконечная звезда на ожерелье Эйлы. Кулон, который при активации каплей крови, отправил Крайер и Эйлу в воспоминания о ком-то давно умершем. Сиена. Эйла видела, как её бабушка, невероятно молодая, смеялась в объятиях юноши, который позже стал дедушкой Эйлы Лео.
– Что-то не верится, чтобы язык повествования мог вдохнуть жизнь в камень, – сказала Эйла, а затем поморщилась. Так сказала бы Крайер. Крайер и её волшебные сказки.
– Умно, – сказала леди Дир. – Теперь напиши первые пятнадцать символов: от "огонь" до "золото".
Эйла чуть не застонала. В какую игру играет королева Джунн? Вслух она спросила:
– Кто переводит язык мастеров в письмо?
– Ты слышала о языке цветов, девочка?
– Нет. Что это?
– Это представление, что определённые цветы несут в себе определённый смысл, – сказала леди Дир. – Красные маки обозначают удовольствие; лилии – красоту и чистоту; камелии – страстное желание, бархатцы – ревность, белые розы – тайну, олеандр – осторожность. Сложи вместе разные цветы – и у тебя получится целое послание. То же самое и язык мастеров, – она откинулась назад, звёздная пыль на её ключице блеснула в свете лампы. – И именно поэтому у нас есть внутренние глаза и уши, девочка.
О…
Ещё одно воспоминание нахлынуло на Эйлу.
"Ты можешь быть нашими глазами и ушами, дорогая. Только представь, что находишься в самом сердце паучьего гнезда, – Роуэн с горящими глазами улыбается, гордясь Эйлой. – Звезды и небо, пташка".
Другое воспоминание: Роуэн, насквозь пронзённая мечом, падает на землю. Роуэн, мучительно умирающая посреди толпы; Эйла, запертая в карете, неспособная даже забрать её тело или предать земле.
Она не осознавала, что плачет, пока слеза не упала ей на ладонь.
Ей в руку вложили шёлковый носовой платок.
Эйла подняла глаза. Леди Дир смотрела на нее без всякого выражения. Эйла вытерла лицо платком.
Слёзы закончились так же быстро, как и появились, но Эйла чувствовала себя разбитой и опустошённой, будто проплакала несколько часов. Она уставилась на свои колени. Жалкие, знакомые мысли кружили в голове, как стервятники: она видела, как погибла Роуэн. Возможно, она могла бы что-то сделать. Может быть, она смогла бы заставить Крайер выпустить её из кареты, протолкнуться сквозь толпу людей и автомов, опуститься на колени над телом Роуэн и поцеловать её в лоб. Ни она, ни Роуэн не верили в старых богов, но Эйла подумала, что, если бы у неё была возможность должным образом проводить Роуэн в последний путь, она бы пробормотала: "Ты родилась от света и к свету вернёшься. Отправляйся к звёздам. Они ждали тебя".
Эйла сильно прикусила губу, чтобы поскорее отогнать эти мысли. Ей не хотелось снова расплакаться.
– Ты свежесозданная, – сказала леди Дир, как будто только сейчас осознав это. – Новорождённая. Ты ещё ребёнок.
– Я не ребёнок! – ощетинилась Эйла. – Мне шестнадцать. Даже если я плачу, то я не ребёнок.
– Ты просто молода. Почему ты плачешь, дитя? Что ты потеряла?
– Вам не понять, – Эйле хотелось разозлиться, но она слишком устала. – Что вы знаете о боли? Что вы вообще можешь знать о горе.
– Я тоже теряла других, – ответила леди Дир.
У меня такое же сердце, как и у тебя, Эйла.
Я тоже способна чувствовать.
– Вы чувствуете всё не так, как мы, – сказала Эйла, не уверенная, к кому обращается: к леди Дир или к эху Крайер в своей голове. В любом случае, слова прозвучали неубедительно даже для неё.
– Верно, мы всё чувствуем по-другому, – согласилась леди Дир. Её голос был ровным. – Но я бы сказала, не менее глубоко.
– Кто бы говорил… – фыркнула Эйла.
– Когда я была новенькой, – сказала леди Дир, – и ещё жила в Акушерне с другими новенькими детьми, привыкая к своему телу, я сблизилась с другой девочкой. Её звали Дельфи. Наши кровати стояли рядом.
– Зачем вы мне это рассказываете? – пробормотала Эйла.
Леди Дир пропустила её вопрос мимо ушей.
– Мы с ней много общались, – продолжила она. – Это было странное время. Мы открывали для себя своё сознание, приспосабливались к своему телу – учились им пользоваться, познавать окружающий мир. Мы с Дельфи учились вместе. Мы были... подругами, наверное, – она помолчала. – Трудно подбирать человеческие слова для описания отношений между автомами, но, наверное, нас можно назвать подругами. Может быть, я любила её. Когда было решено, что её подвергнут прерыванию, я почувствовала...