Крайер снова обрела дар речи.
– Хорошо, – согласилась она. – Пойду с тобой.
Она сказала это, как человек.
* * *
Э, ты тогда рассказала мне о законе падения. Как я ответила? Ответила ли я вообще? Я помню всё, но этого не припоминаю. В окружении себе подобных ты застала меня врасплох. Как и тогда ночью – ты на скалах, ты в морских брызгах, ты спасаешь меня, первый раз из многих. Ты смахнула слёзы с моей щеки. Ты коснулась моего лица, и даже тогда, в самом начале, я не отстранился. Закон парадокса. Тоже закон. Мы верим, что Вселенная породила бесконечное количество звёзд. Следуя этой логике, ты могла бы стоять в любой точке этого мира и смотреть в ночное небо, и твой взгляд неизбежно упёрся бы в какую-нибудь звезду. По этой логике ночное небо вообще не должно быть тёмным; оно должно ослепительно сиять звёздным светом. В этом и заключается парадокс. Проблема в предположении, что Вселенная статична, неподвижна; что каждая звезда всегда занимает одно и то же место на небе. Парадокс не объясняет того, что Вселенная, как и всё остальное, родилась и с тех пор растёт, расширяется наружу – взаимно притягиваясь и отталкиваясь, как ты мне сказала. Небесные тела плавают в чёрном море, увлекаемые течением, более древним, чем сама жизнь. Они дрейфуют всё дальше и дальше друг от друга. Природа Вселенной такова, что всё внутри неё становится всё более и более одиноким. Иногда ночами мне кажется, что нет ничего более ужасного. Иногда ночами я лежу без сна, думая об этом, и мне становится невыразимо грустно. Но уже не так часто. Всё благодаря тебе. Это ты, поток звёздного света, старый парадокс: если бы Вселенная была статичной, я могла бы стоять где угодно в этом мире, и, клянусь, мой взгляд будет направлен на тебя. Клянусь, я бы нашла тебя даже в темноте. – из неотправленного письма Крайер из дома Эзода, 9648880130, год 47 э.а.
7
– Сторми! – воскликнула Эйла и увидела, как по его лицу пробежала тень шока, когда он понял, кого именно только что спас от ужасного падения.
– Эйла? – переспросил он, уставившись на неё.
Он отпустил её талию, и отошёл назад. Эйла встала на травянистую лужайку сада скульптур.
– Что ты здесь делаешь? – спросила она. – Я думала, ты вернёшься только через неделю.
– Что я здесь делаю? – переспросил Сторми, продолжая глядеть на неё широко раскрытыми глазами. – Что ты здесь делаешь? С каких это пор ты не в Рабу? Как тебе удалось покинуть дворец правителя? – он судорожно втянул воздух. – О боги, ты же связана с... До меня дошли слухи о нападении. Потом пропала дочь правителя. Ты… но ещё… как ты сюда попала? Как давно ты...?
– Сторми! – перебила его Эйла. – Не спеши. Задавай вопросы по очереди.
Она не могла не разглядывать его, впитывая в себя. Их совместное пребывание в Рабу было столь кратким; свита королевы Джунн провела во дворце всего день и ночь, и Эйла всего раз застала Сторми наедине – ночью, в залитом лунным светом коридоре. И всё прошло не так, как должно было. Тогда Эйле хотелось просто обнять своего давно потерянного брата, но вместо этого они наговорили друг другу ужасных, ядовитых слов, а затем он повернулся и ушёл, оставив её одну – снова. И, разъярённая, несчастная, сбитая с толку, она искала утешения в постели леди Крайер.
Теперь она смотрела на него, взрослую версию 9-летнего брата-близнеца, которого потеряла. Они не были однояйцевыми близнецами, в детстве они были больше похожи, но Эйла всё так же замечала свою похожесть со Сторми. У них были совершенно одинаковые глаза, большие, карие и широко расставленные, та же смуглая кожа, те же тёмные непослушные волосы. У Эйлы лицо было круглее, она больше была похожа на эльфа, веснушки сильнее – она много времени работала под палящим солнцем. У Сторми же была классическая красота. Он унаследовал отцовские скулы и волевой подбородок. (И, к сожалению, отцовский рост.) Ещё у него был бледный звездообразный шрам над левым глазом – после глупого детского несчастного случая, когда он ударился о край каменного очага. Было странно видеть этот знакомый шрам на столь изменившемся лице.
Сторми был одет в зелёное, но не для бала. Эйла нахмурилась. Честно говоря, брат выглядел немного оборванным. Даже в тусклом лунном свете она разглядела, что его одежда помята, волосы взъерошены и немытые.
– Хорошо, буду задавать вопросы по очереди, – согласился он, но затем поморщился. – Нет, нет, подожди. Я хочу услышать обо всём, что произошло и что привело тебя сюда, но мне надо увидеть Дж… королеву. Это срочно.
– Что? Нет! – воскликнула Эйла. – Нет, Сторми, я так ждала твоего возвращения, мне так много нужно тебе сказать, это важно. Я приехала в Варн не по своей воле.
– Мне жаль, – сказал он, уже глядя мимо неё. – Но я тоже вернулся раньше не просто так. Мне надо немедленно увидеть королеву, Эйла. Это не может ждать. Поговорим завтра, хорошо? Я обещаю, мы ещё поговорим. Только не прямо сейчас.
– Нет, Сторми, я не хочу ждать до завтра.
Ей хотелось рассказать ему о Паслёне скира Кинока, но более того... Отчасти ей продолжало казаться, что она разговаривает с призраком. Они так недолго виделись в Рабу, а потом он снова исчез, не оставив после себя ничего, кроме зелёного пёрышка, как в народной сказке: ведьма превращает мальчика в птицу, а его отчаявшаяся сестра потом ищет его по всему миру. Что если Эйла выпустит его из поля зрения и он снова исчезнет? Она попыталась схватить его за рукав, но Сторми опередил её и ушёл в темноту. Эйла подавила возглас разочарования и последовала за ним. Когда она догнала его, то сказала:
– Хорошо. Сначала королева. Но я иду с тобой.
Он фыркнул, так похожий на маленького Сторми, который обычно хмурился и закатывал глаза всякий раз, когда Эйла пыталась им командовать.
– Отлично, тогда пойдём.
– Да, пойдём, брат.
* * *
Солярий королевы Джун представлял собой большую комнату с множеством окон, массивным камином и стенами, увешанными портретами представителей королевского рода. Сидя за низким деревянным столом с Бенджи и Джунн, изучая портреты в ожидании, когда кто-нибудь заговорит, Эйла снова вспомнила, насколько юной была Джунн, когда её отца-короля убили, а её заставили занять трон. Едва автому исполнялось 20 лет или около того, становилось трудно определить его возраст; если учесть более длительную продолжительностью их жизни, физические последствия старения на их Рукотворных лицах были гораздо менее заметны. Тем не менее, автомы на портретах были явно старше Джунн по крайней мере на несколько десятилетий. В Рабу её называли Пожирательницей Костей, но также Королевой-Ребёнком. Эйла всегда находила это смешным: автомы же никогда не были детьми. Но чем больше времени она проводила рядом с Джунн, тем больше понимала это прозвище. Несмотря на весь ум и властность Джунн, она была всего на пару лет старше Эйлы и Стормии. Иногда это отражалось на её лице, как и сейчас.
– Что ты имеешь в виду под "чудовищами"? – спросила Джунн, уставившись на Сторми.
Как и Эйла, она пришла прямо с бала, который ещё продолжался во дворе далеко внизу. Даже находясь высоко в одной из дворцовых башен, Эйла слышала голоса и музыку, плывущие в ночи. Она всё ждала, что Джунн отошлёт её прочь, потому что Эйле явно было не место на этой встрече, но этого не происходила. Возможно, это было ещё одна её привилегия, как сестры Сторми.
Когда Джунн посещала дворец правителя, Эйла заметила фамильярность, с которой она общается со Сторми, и необычную теплоту, с которой тот смотрел на неё. Почему-то они производили впечатление скорее друзей, чем королевы и советника.
– Не знаю, как ещё их описать, – сказал Сторми. В свете фонаря было ещё заметнее, насколько он растрёпан. Он взглянул на Эйлу. – Две недели назад мы получили тревожные сообщения от двух наших крупнейших торговцев сердечником, в которых говорилось о "постоянной угрозе" вдоль границы с Рабу. Я прибыл, ожидая увидеть разбойников, мятежников-людей, возможно, каких-то неприятностей от правителя Эзода... но я обнаружил совсем другое. Теперь я понимаю, почему торговцы неохотно сообщали какие-либо подробности. Это звучит невероятно. Но я видел это своими глазами.