– Как... это может... кому-то нравиться? – выдохнула она, крепко сжав поводья до боли в руках.
Лошадь, которую выбрал для неё Сторми, была едва ли крупнее пони, и всё равно Эйле казалось, что она плывёт по воздуху на высоте нескольких миль над землёй. Если упадёт, то сломает себе шею. Или её затопчут копытами. Или раздавит, если лошадь упадёт вместе с ней. Что, если она сбросит её со спины? Ей это кажется, что лошадь как-то злобно на неё поглядывает? Разве можно этой лошади доверять?
– Обожаю верховую езду, – довольно сказал Сторми. – Меня это расслабляет.
Эйла с удовольствием бы придушила его, если бы смогла отпустить поводья.
Они присоединились к потоку рыбаков и торговцев, покидавших Тален через ворота гораздо меньших размеров, чем те, которыми Эйла и Бенджи пользовались, чтобы войти в город в День Великого Мастера. Затем они оказались за высокими белыми стенами в самой северной точке города, перед ними простирались по-зимнему жёлтые холмы, пожухлая трава шелестела на ветру, дующем с моря. Было прохладно, но это не шло ни в какое сравнение с зимним холодом в Рабу, который забирался в желудок и грыз кости, как изголодавшаяся собака. Эйла чуть не запарилась в своём толстом шерстяном пальто. Небо было серовато-белым, как замёрзший пруд. Вверху постоянно кричали морские птицы.
Сторми поехал вперёд, хотя не похоже было, чтобы он куда-то конкретно собирался. Он просто продолжал уверенно вести лошадь в холмы, прочь от главной дороги, по которой все торговцы ездили в порт. Через несколько минут Эйла заметила, что не совсем расслабилась, но ослабила хватку на поводьях, позволив себе перестать изображать каменную статую. Она поймала себя на том, что оглядывается по сторонам просто потому, что открывался красивый вид: небо и золотистые холмы, похожие на огромную белую корону. В воздухе пахло зимой и морем. Это напомнило ей о доме.
– Ладно, – сказал Сторми, придерживая лошадь, пока они с Эйлой не оказались рядом. – Давай поговорим. Что ты хочешь знать?
– Брат, а сам как думаешь, что я хочу знать? – спросила она, не веря своим ушам. Солнце светило ему в лицо, подчёркивая веснушки, похожие на её собственные. Как у матери. – Может быть, хочу услышать что-нибудь о последних семи годах твоей жизни? О том, как ты из девятилетней сироты в северном Рабу стал советником королевы Варна?
– Даже не знаю, с чего начать, – признался он.
– Что ж... Если не хочешь начинать с самого худшего, начни с этого. Учитывая всё, что вам с королевой известно о скире Киноке, у вас есть мысли, почему он заинтересовался историей нашей семьи?
Сторми удивлённо посмотреть на неё.
– О чём ты? – спросил он, широко раскрыв глаза.
– Однажды он допросил меня, – сказала Эйла, не желая вдаваться в подробности. – Я думала, он подвергнет меня пыткам, а он просто расспрашивал, где я родилась. Он спросил о моих… наших родителях, бабушке и дедушке. Позже я нашла потайной сейф в его кабинете. Внутри был единственный листок бумаги со словами: "Лео, Сиена, Турмалин". У него во дворце Эзода повсюду были шпионы; наверное, это предназначалось одному из них. Однако этот листок теперь у нас.
– Лео и Сиена? – Сторми втянул в себя воздух. – Ему известны их имена?
– Скорее ему известно гораздо больше. Я просто не знаю, что именно. Или то, как наши бабушка и дедушка связаны с Турмалином.
Она прикусила губу, думая о воспоминании, в которое погрузились они с Крайер: молодой Лео и Сиена в лесу, обнимаются. Теперь Эйла жалела, что не расспросила Крайер. Принцесса единственная поняла, как работает медальон; должно быть, она видела и другие воспоминания. Но... прямо перед тем, как воспользоваться медальоном, они поцеловались. (Яростно, в гневе, отчаянно, дёргая друг друга за волосы и одежду. Крайер была такая неопытная, но такая нетерпеливая и открытая.) Сразу после того, как они воспользовались медальоном, погибла Роуэн. И Эйла не думала ни о чём другом. Только о захвате дворца. Ни о чём, кроме того, чтобы вырезать сердце Крайер своими руками.
Она дотронулась до груди. Место, где должен висеть медальон – крошечное неорганическое сердцебиение, повторяющее её собственное. Когда-то медальонов было два. Сторми должен был унаследовать вторую половину этой пары, как Эйла унаследовала свою, но второй медальон исчез много лет назад. Они так и не узнали, что с ним случилось. Однажды, когда Сторми спросил об этом мать, та отказалась отвечать. Эйла всегда думала, что второй медальон просто... пропал. Может быть, его уничтожили.
Но, подумала она теперь, но...
Она вспомнила, как её затащили в кабинет Кинока, и какой шок испытала, увидев собственное ожерелье, которое потеряла всего несколько минут назад, гордо лежащим на книжной полке за его столом. Затем, уже позже, вспомнилось замешательство Крайер, её слова о том, что её ожерелье всё это время было у принцессы.
Иногда самое простое объяснение – самое правильное. Если медальон в кабинете Кинока принадлежал не Эйле, то, должно быть, это и был второй потерянный медальон.
Внутри всё скрутило. Что если Кинок тоже понял, как действует медальон, как и Крайер? Какие воспоминания он успел посмотреть? Что ему теперь известно о Турмалине? Ожерелье Эйлы принадлежало Лео, ожерелье Сторми – Сиене. Мысль о том, что Кинок будет рыться в воспоминаниях бабушки, вызвала у неё отвращение. Как будто он её изнасиловал.
– При чём тут наши бабушка и дедушка? – спросил Сторми.
– Не знаю, – пробормотала Эйла откуда-то издалека.
Погружённые в свои мысли, они ехали дальше, пока Эйла не почувствовала, что больше не может терпеть.
– Семь лет назад, в тот день, – сказала она. – Что с тобой случилось?
Зимний ветер. Шелест травы.
Он не ответил.
Расстроенная, Эйла спрашивала снова и снова, но затем посмотрела на Сторми. Его тёмно-карие глаза, столь похожие на её собственные, смотрели вперёд, поверх холмов. Челюсть была плотно сжата, рот в тонкую линию. Вся видимость профессионала-советника королевы куда-то пропала. На его месте был 16-летний мальчик. Молодой и загнанный. Её брат-близнец.
– Мне жаль, – сказал он дрожащим голосом. – Мне жаль. Я… не привык доверять людям, всё им рассказывать. Ты моя кровь – я знаю, что ты тоже через это прошла, – но иногда в это трудно поверить. Я до сих пор не могу поверить, что ты здесь.
– Я здесь, – сказала она. – Сторми, я здесь.
– Да, да…
Она с трудом сглотнула:
– Сними меня с этого адского создания, и давай поговорим.
Они пошли пешком, ведя лошадей за поводья. Эйла почувствовала себя в тысячу раз лучше, когда ноги снова коснулись земли, шурша по высокой траве. Крошечные белые цветы усеивали холмы, словно пятна тающего снега, слепни жужжали вокруг, иногда садились на лошадей, и их отгоняли взмахом ушей или хвоста.
– Ты хотел рассказать про тот день, – подсказала Эйла.
– В день нападения, после того как я спрятал тебя во флигеле... – начал Сторми. – Меня заметили люди Эзода. Они убили родителей прямо у меня на глазах. Я видел, как это произошло, я прятался за пристройкой, но, конечно, меня увидели. Я побежал. Они погнались за мной. Они должны были догнать меня за считанные секунды, но всё было в огне, если помнишь. Я побежал в самую гущу, и дым помог мне скрыться. Я засыпал себя пеплом и лёг рядом с… трупом, не знаю, кто это был. Лицо было... пепел ещё был горячим, у меня были ожоги по всему телу. Вот, – он закатал рукав рубашки, показывая Эйле кожу на руке, рябую и странно блестящую. Она тихо вскрикнула, и он снова опустил рукав. – Какое-то время я притворялся мёртвым. Из-за всего этого дыма было темно, как ночью, даже при свете дня. Я подождал, пока их больше не станет слышно, а потом побежал. Из деревни, до самого края ледяных полей. Ты помнишь Костяное дерево?
Эйла кивнула. Они выросли на севере, на границе между северным Рабу и Крайним Севером, где всё было плоско и обледенело, а растительности не было совсем. Костяное дерево было самым высоким в округе на многие мили: дерево, стоявшее сразу за деревней, давно засохшее, но по-прежнему стоявшее вертикально, с желтовато-белой, как кость, корой. Дети Делана всегда использовали его как ориентир. Беги к Костяному дереву. Сядь под Костяным деревом и досчитай до ста, пока я спрячусь.