– Я спрятался в ветвях. Я был маленьким, было темно, я знал, что они не заметят меня, пока не встанут прямо под деревом. Я хотел вернуться, забрать тебя – но я слышал их. Они перекликались, искали выживших. Всё равно пришлось бы вернуться. Нужно было… но я слишком испугался, меня парализовало страхом, у меня не было оружия. Я струсил.
– Ты не струсил, – тихо сказала Эйла. – Ты был ребёнком. Если бы ты вернулся, тебя бы тоже убили. И тогда я бы правда осталась одна.
Было так странно вспоминать тот день: темноту от дыма, запах крови и горящей плоти, рёв всепожирающего огня, звук рушащихся деревянных домов, когда огонь пожирает их фундаменты, звук смерти – когда вокруг ясный, прекрасный день, а они медленно прогуливаются по травянистым холмам. Так далеко от всего этого. Прошло 7 лет. Их разбросало по разным странам.
– Дальше вышла глупость, – сказал Сторми, прерывисто вздохнув. – Так нелепо об этом говорить, но… на мне не было пальто. Стояло начало зимы; ты помнишь, как было холодно. Я просидел в ветвях Костяного дерева всю ночь, ожидая, когда люди правителя уйдут. Было так холодно. Должно быть, я потерял сознание и упал с ветвей. Потому что два дня спустя я проснулся у костра посреди ледяных полей.
– Подожди, что? – Эйла широко раскрыла глаза.
– Меня подобрали повстанцы. Они слышали о рейде на Делан и пришли искать выживших. Наверное, они нашли меня под Костяным деревом и увидели, что я ещё жив. Они взяли меня с собой. Я был… я был единственным, кого они нашли. Они выхаживали меня, пока я не выздоровел. Я был полу-мёртв, когда они нашли меня в снегу. Хотя падение с веток оказалось удачей. Снег защитил мои ожоги от заражения. Смертельное обморожение спасло мне жизнь.
Эйла однажды тоже чуть не замёрзла до смерти, и от этого тоже спаслась.
Ей было так холодно, что это больше не казалось холодом. Она даже не горела. Она едва замечала зимний воздух, снег, насквозь пропитывающий её поношенные ботинки, кристаллики льда, которые хлестали по лицу, а кожа становилась красной и воспалённой. Она продрогла насквозь, холод пульсировал в ней с каждым слабым ударом сердца. Смутно она понимала, что именно так чувствуешь себя перед смертью.
Именно так Роуэн нашла её на заснеженных улицах Калла-дена – потерянную сироту, которой больше некуда идти.
– Мне сказали, что других выживших нет, – сказал Сторми. Его голос звучал сдержанно, жёстко, как будто он сдерживал… не слезы, а какие-то необузданные эмоции, застарелое горе. – Сказали, что все остальные погибли. Только через несколько лет я узнал, что в Делане всё же были другие выжившие. Повстанцы просто не нашли их, или, кто знает, может быть, они мне соврали. Я не знаю и уже никогда не узнаю. Но… мне было всего 9 лет. Я только что видел, как автомы убили родителей. Я был напуган, потерян и одинок. Я поверил им. Когда они сказали, что я могу присоединиться к ним, я согласился.
У Эйлы перед глазами всё расплылось. Она сжала губы и продолжала идти, переставляя ноги. Она потёрла костяшками пальцев о бок лошади. Каким бы демоническим зверем ни была лошадь, это успокаивало – большое тёплое животное, которое не испытывало ужасных вещей.
– Поэтому я остался с ними. И я вспоминал тебя. Как я уже сказал, только много лет спустя я узнал, что были и другие выжившие, и я понял, что ты можешь быть жива. Но долгие годы я считал тебя погибшей. Я последовал за группой повстанцев на запад, а затем на юг, провёл несколько недель или месяцев в дюжине городов и деревень, налаживал связи, распространял послание: Мы восстанем против них. Повстанцы использовали меня как вора, шпиона – я был маленьким, мог пробираться туда, куда другие не могли. Никто не подозревает ребёнка, даже автомы. И я вспоминал тебя.
– Я тоже вспоминала тебя, – выдавила Эйла. – Я никогда не переставала скорбеть по тебе. Рядом с родителями лежал ещё один труп, и я подумала, что это ты. Я была уверена, что это ты. Должно быть, это был чей-то чужой ребёнок.
Его лицо исказилось.
– Прости, – сказал он. – Прости, Эйла, – он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. – Через... через 3 года повстанцы разделилась. Некоторые остались в Рабу, некоторые направились в Таррин, некоторые в Варн. В Рабу для меня ничего не осталось. Я решил приехать сюда, в Варн. Нам удалось пересечь границу на западе и добраться до Талена. Тогда в Талене была...
– Была? – переспросила Эйла, когда он не договорил. – Кто был?
Сторми прочистил горло.
– Девушка-бунтарка. Её звали Аннедин.
Эйла подождала, но он снова замолчал.
– И что же случилось с Аннедин?
– Я... – он резко помотал головой. – Прости. Мне не следовало её называть. Эту тайну я до сих пор не могу раскрыть.
Эйла не возражала. Всё остальное, что он рассказал ей, было настолько ошеломляющим, что историю Аннедин можно оставить на другой раз. Она не могла перестать думать о 9-летнем Сторми, прячущемся в ветвях Костяного дерева, всего обгоревшего и дрожащего. Оба пережили нападение, оба глядели в лицо смерти.
– Но я всё равно не понимаю, – она взглянула на него. – После всего этого, после столь долгого путешествия с мятежниками-людьми... как ты оказался правой рукой королевы Джунн?
– Это ещё одна тайна, – сказал он, стараясь смотреть ей в глаза. – Просто доверься мне, Эйла. Я знаю, что делаю. Королева вытащила меня из безвестности. Она дала мне...
Он замолчал, но Эйла смогла мысленно закончить предложение. Дом. Она проглотила неприятный ответ, вертевшийся у неё на языке. Однажды она уже поссорилась со Сторми, а сегодня поругалась с Бенджи. Ей нужно перестать ссориться с теми, кто ей дорог.
– Но... она же одна из них, – медленно произнесла она.
– В Варне всё по-другому. Наши Виды не такие враги, как в Рабу. Здесь мы живём и работаем вместе. Всё далеко от идеала, но так лучше. И у нас с королевой, как и у вас… общий враг, общая цель. Почему бы мне её не поддержать? Почему бы мне не остаться рядом с ней?
Как будто это говорил не он, а Бенджи. Его слова прозвенели в голове Эйлы, как колокольный звон. Она не знала, что и думать. Так долго все вокруг говорили: "Они монстры. С ними бесполезно что-то обсуждать. Держись подальше". А теперь...
Она нахмурилась:
– Тогда скажи своей драгоценной королеве, чтобы оставила Бенджи в покое. Она играет с ним, водит за нос. Не надо с ним играть, чтобы потом проглотить.
– О чём ты? – спросил Сторми.
– Вчера вечером на балу они танцевали, как влюблённые голубки, – Эйла закатила глаза. – Рядом с ней он превратился в какого-то шута.
– Понятно, – очень тихо сказал Сторми, и больше ни один из них не произнёс ни слова.
Позже тем же вечером, после ужина, Эйла проскользнула в свою комнату. В голове она продолжала пережёвывать рассказ Сторми, мысли порхали, как морские птицы. Она весь день ждала, когда сможет побыть одна. Она знала, что как только начнёт думать об этом, то уже не сможет остановиться. Рассказ брата принёс ей тихое опустошение.
Она переоделась в пижаму, откинула одеяло и замерла.
На матрасе, лежал сложенный лист пергамента.
Эйла осторожно поднесла его к свету лампы. Пергамент был пожелтевшим и потёртым, складки мягкими, как будто его разворачивали и сворачивали тысячу раз. Это было письмо, она могла сказать наверняка. Неаккуратный почерк, чернила расплылись от времени. Даже если бы она всю жизнь умела читать, она всё равно бы половину не поняла.
Эйла в растерянности села на матрас. Затем она вскочила и поспешила к письменному столу, взяла ручку и чистый лист бумаги. Она разгладила старый пергамент. Попыталась сосредоточиться на распознавании одной буквы за раз.
Через четверть часа она была почти уверена, что произнесла первые два слова.
Дорогой Сторми...