Я продолжал тренировки с Веларием. Наши занятия стали интенсивнее, и теперь мы не ограничивались простыми энергетическими импульсами. Мы отрабатывали более сложные заклинания, исследуя природу магии и её пределы. Веларий заставлял меня не просто использовать силу, но понимать её, чувствовать её течение внутри себя, как кровоток. Он говорил, что магия — это не просто энергия, а своего рода язык, на котором разговаривает сама вселенная. Иногда я чувствовал, что могу разорвать саму ткань мира, если позволю магии вырваться на свободу без контроля. И в такие моменты страх смешивался с восхищением, вызывая одновременно трепет и жажду знаний.
Веларий рассказывал о своих исследованиях, делился теориями о природе магии и её истоках. Он утверждал, что магия — это не просто инструмент, а нечто живое, реагирующее на эмоции и мысли. Он верил, что у неё есть воля, скрытая под покровом энергий, и что те, кто её по-настоящему понимает, способны на невозможное.
—Ты не управляешь магией. Ты договариваешься с ней. — как-то раз сказал Веларий, и он повторял это каждый раз, словно это была мантра, призванная укорениться в моём сознании.
Тем временем я заметил, что Лорен всё чаще уставал на тренировках по фехтованию. Его движения теряли прежнюю лёгкость, и он часто жаловался на недомогание. Его шаги становились тяжелее, а в голосе звучала усталость, которую он пытался скрыть шутками. Я пытался не показывать беспокойства, но оно грызло меня изнутри. Я снова попытался использовать магию для исцеления, прикоснувшись к нему во время очередного приступа усталости. Лёгкая волна энергии прошла через меня, и я почувствовал, как что-то изменилось в его теле — словно нить, что была натянута до предела, слегка ослабла. Лорен выглядел лучше, но я не знал, было ли это настоящим исцелением или всего лишь временным облегчением. Эти мысли не давали мне покоя, заставляя задаваться вопросом о границах магического воздействия на живую плоть.
С Юной наши прогулки стали более редкими, но разговоры — глубже. Мы гуляли по заснеженным аллеям Академии, оставляя следы на свежем снегу, который мягко скрипел под ногами. Она рассказывала о своей семье, о жизни до Академии, о мечтах и страхах. Я ловил себя на мысли, что её присутствие успокаивает меня. Её голос был как якорь в море постоянных перемен, придавая уверенности там, где её, казалось бы, не могло быть. Она делилась историями своего народа, их борьбой за признание и равенство. Однажды она рассказала о своём прадеде, который, будучи изгнанным из родной деревни за то, что отказался подчиниться несправедливым законам, тайно учил детей читать и писать, несмотря на угрозу наказания. Его упорство и вера в знания как в силу, способную изменить судьбы, вдохновляли её. Слушая эти рассказы, я чувствовал, как меняется моё отношение к ней, к её народу и, возможно, к самому себе.
А Люсиль так и не появилась. Я видел её пару раз издалека, но она не искала встречи. Возможно, я действительно сказал что-то, что её задело, но разбираться в этом казалось не столь важным на фоне всего, что происходило. Хотя иногда я ловил себя на том, что ищу её взгляд в толпе, надеясь на случайную встречу, которая расставит всё на свои места. Но она всегда оставалась где-то вне досягаемости.
Однако спокойствие было обманчивым. В Тиарине начали исчезать люди. Сначала это были просто слухи — кто-то не вернулся домой, кто-то пропал по дороге в таверну. Говорили о таинственных тенях, что скользят по крышам, и странных звуках в ночи. Стража отмахивалась, списывая всё на обычные дела большого города, но я чувствовал: что-то не так. В воздухе витало напряжение, как перед бурей. Оно было почти осязаемым, как лёгкий озноб на коже, когда приближается гроза. И я знал — она скоро начнётся.
Иногда ночью я стоял у окна своей комнаты, вглядываясь в темноту за пределами городка, пытаясь уловить хотя бы намёк на приближающуюся угрозу. Мрак города казался живым, дышащим, готовым поглотить любого, кто осмелится ступить за черту света. В этой темноте слышались приглушённые шорохи, будто кто-то невидимый скользил по мокрым камням мостовой. Иногда доносился слабый скрип, словно старые ставни качались на ветру, хотя воздух был неподвижен. Лёгкий стук, напоминающий отдалённые шаги, возникал и исчезал, будто кто-то наблюдал, но не желал быть замеченным. Я знал, что не смогу оставаться в стороне, когда эта буря обрушится. И, возможно, часть меня этого даже ждала.
Как и всегда, в эту ночь я стоял у окна, глядя на замёрзший городок, словно пытаясь прочитать в тёмных очертаниях улиц ответ на вопрос, который сам не мог сформулировать. Огни фонарей и факелов казались далекими звёздами, рассыпанными по заснеженным аллеям Тиарина. Шаорн давно не являлся мне. С начала учебного года его молчание стало чем-то привычным, и возникло странное ощущение свободы. Без его постоянных наставлений и замечаний я мог принимать решения сам, чувствовать свою независимость. Но вместе с этим ощущением пришло и беспокойство. Тиарин нуждался в "Призраке". Я чувствовал это каждой клеткой своего тела, как будто город сам шептал мне об этом в ночной тишине.