Исчезающие люди не давали мне покоя. Сначала это были незнакомцы, чьи имена ничего не значили, чьи лица терялись в потоке городской суеты. Их отсутствие воспринималось как нечто далёкое, почти абстрактное. Но теперь пропал Феликс, первокурсник, которого я помнил с того самого вечера в усадьбе. Он смеялся тогда, поднимая бокал в тосте, окружённый новыми друзьями. Это изменило всё. Стало личным.
Лорен жил в общежитии Академии, как и Эндрю с Александрисом. С того момента, как начались эти пропажи, они редко заходили в гости. Их общение стало сдержанным, наполненным скрытым напряжением. Академические коридоры опустели быстрее, чем улочки Тиарина. Тишина в них давила сильнее, чем любой городской шум. Я проводил вечера либо с Наоми и Хикари, обсуждая пустяки, чтобы заглушить гнетущие мысли, либо в компании Велария, погружённого в исследования магии. В его спокойствии было что-то успокаивающее, хотя и не избавляющее от тягостных мыслей. Он умел говорить так, что за простыми словами скрывались целые вселенные смыслов, и это помогало мне отвлекаться.
Я всерьёз задумался о том, чтобы на правах стипендианта посещать лишь экзамены и зачёты. Если освободить себе время, я смогу глубже погрузиться в изучение магии, возможно, найти ответы, которые ускользают от меня. Магия становилась частью меня, и я жаждал понять её природу, так же, как и свою собственную. Она была как тёмное зеркало — отражала не только мои способности, но и страхи. И каждый раз, когда я смотрел в это зеркало, я видел нечто большее, чем просто себя.
Мне хотелось, чтобы морозы скорее отступили. Холод связывал не только руки, но и мысли. Словно сам воздух замерз, сковывая ум цепями сомнений. Когда растает последний снег, я снова смогу быть "Призраком". Почему-то это альтер-эго приносило странное удовлетворение. В этой тени я чувствовал себя живым, свободным от ограничений, которые налагала дневная жизнь. "Призрак" не знал страха, не испытывал сомнений. Он был тем, кем я не мог быть днём. Возможно, именно поэтому я так тосковал по нему.
Размышления прервал стук в дверь. Я обернулся, почувствовав, как внутреннее напряжение вспыхнуло, словно искра в сухом лесу.
— Входите, — сказал я, стараясь сохранить спокойствие в голосе.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Хикари. Её лицо было серьёзным, без обычной лёгкости в глазах, что сразу насторожило меня.
— Господин, Юна здесь. Она хочет поговорить с вами.
Я нахмурился. В столь поздний час? Что могло заставить Юну прийти ко мне, когда за окнами уже царит ночь? Мысль о том, что это может быть связано с исчезновениями, пронзила меня ледяным лезвием тревоги. Сердце забилось быстрее, будто предчувствуя, что грядущий разговор изменит больше, чем просто этот вечер.
Я спустился вниз, шаги эхом отдавались в пустом коридоре, где сквозняк слегка колыхал тяжёлые портьеры, создавая иллюзию чьего-то невидимого присутствия. Слабый свет от настенных светильников едва освещал мраморный пол, отражая мои движения, как будто я шагал в компании собственной тени. Юна стояла у окна, её силуэт был очерчен бледным лунным светом, пробивающимся сквозь тонкую вуаль инея на стекле. Она выглядела так, будто сама стала частью ночного пейзажа — хрупкой, но в то же время упрямо несгибаемой. Её взгляд был сосредоточен, устремлён куда-то за пределы видимого, но когда она заметила меня, на её лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка, словно тонкая трещина в ледяной маске задумчивости.
Мы сели в гостиной, где камин лениво потрескивал, излучая мягкое, тёплое свечение, которое оживляло тусклые тени на стенах. Я устроился в кресле напротив, опершись локтями о подлокотники, и, нахмурившись, спросил:
— Что случилось? Что-то с Лиамом?
Юна покачала головой, её глаза на мгновение потемнели, словно она удерживала в себе слова, которые не хотела произносить вслух.
— С Лиамом всё в порядке. Он уехал в резервацию помогать отцу. Поняв, что мне тут ничего не угрожает, он решил, что его присутствие не столь необходимо.