Где-то сбоку кто-то бормотал:
— Видел я такое однажды, перед Великим пожаром в Серенаде...
Эти отрывочные фразы, словно осколки, впивались в сознание, создавая какофонию тревоги и суеверий.
Веларий продолжал смеяться, сдерживаясь, чтобы не привлекать лишнего внимания. Его плечи подрагивали, а губы изогнулись в ухмылке, будто мы неслись не от катастрофы, а от безобидной шалости. Я же был настороже, взгляд скользил по лицам, по стражникам, которые, к счастью, были так увлечены обсуждением вспышки, что не обращали внимания на двух запылённых молодых людей.
— Мы обошли город, — пробормотал я себе под нос. — Зашли с других ворот. Никто не должен ничего заподозрить.
— Никто не заподозрит! — Веларий усмехнулся, похлопав меня по плечу. — Люди любят чудеса, но боятся их объяснений. Особенно, когда объяснение может быть страшнее самого чуда.
Мы свернули в узкий переулок, где стены старых домов казались ближе, чем хотелось бы. Запах сырости и старого камня смешался с остатками магической энергии, которую я всё ещё чувствовал на своей коже, словно тонкий слой пепла. Веларий, наконец, перестал смеяться и заговорил, всё ещё тяжело дыша от бега.
— Нам нужно затаиться, Максимус. Отложим занятия до начала следующего учебного года. Эта вспышка — слишком громкое событие. Вскоре её эхо дойдёт до Инквизитория.
Он снова расхохотался, как будто идея о возможной погоне Инквизиции была для него не угрозой, а забавой. Его смех эхом отозвался в узком пространстве между стенами, звуча почти вызывающе. Я покачал головой и, наконец, не сдержался:
— Ты идиот, Веларий.
И тоже рассмеялся. Смех сорвался неожиданно, прорываясь сквозь напряжение, словно клапан, который слишком долго держали закрытым. Это был истеричный, безумный смех — смесь облегчения и осознания того, насколько глупо мы рисковали своими жизнями.
— Нам дорога только на костёр, — выдохнул я, когда приступ веселья начал спадать.
Веларий внезапно шагнул вперёд и обнял меня. Это было неожиданно и… неловко. Я замер на секунду, не зная, как реагировать. Объятия никогда не были моей сильной стороной — слишком много уязвимости в этом простом жесте, слишком много открытости. Обычно я строил вокруг себя стены, крепкие и высокие, чтобы никто не мог заглянуть за них. А Веларий просто протянул руку и пересёк эту границу, будто её никогда и не было. В этот момент я почувствовал странное тепло, не физическое, а что-то иное — смесь усталости, облегчения и чего-то похожего на благодарность. Неловко похлопав его по спине, я всё-таки ответил на объятие, удивляясь самому себе, как легко можно разрушить внутренние барьеры одним простым движением. Это было неожиданно и… неловко. Я замер на секунду, не зная, как реагировать, а потом неуклюже похлопал его по спине, отвечая на объятие. Его руки были крепкими, и в этом коротком моменте я почувствовал нечто большее — не просто дружбу, а странное, неизъяснимое чувство единства после пережитого безумия.
— До встречи, мой друг, — сказал он, отступая на шаг, его глаза всё ещё сияли от эмоций.
Я кивнул. Слова застряли в горле, но они были не нужны. Мы разошлись в разные стороны. Веларий растворился в толпе, его силуэт постепенно исчезал за рядами домов, как тень, которую уносил ветер. А я направился в усадьбу, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, оставляя только пустоту и отголоски нашего безумия.
На улице было тихо, несмотря на скопления людей. Ветер шевелил клочья пепла, поднимая их в воздух, словно напоминание о том, что магия оставляет след не только в земле, но и в памяти. Я шёл, и каждый шаг отдавался эхом в голове, в сердце, в самой сущности того, кем я был.
Ночь встретила меня ледяным равнодушием. Тёмное зимнее небо было усеяно звёздами, как если бы кто-то раскидал осколки стекла по бархатной ткани, но моё внимание цеплялось за невидимые следы той вспышки, которая всё ещё пульсировала где-то на границе сознания. Кажется, я до сих пор чувствовал её жар под кожей, как эхо того ужаса и восторга, от которого хотелось и бежать, и вернуться одновременно. Ветер нёс остаточный запах гари и чего-то едва уловимого, будто сама ночь хранила тайну, которую не желала раскрывать.
Я был измотан. Каждая мышца болела, как после долгой тренировки, а мысли путались, словно верёвки в узле, который невозможно развязать. Усталость тянула меня вниз, будто привязав к ногам свинцовые гири. Усадьба встретила меня тишиной, но не той успокаивающей тишиной, которую ждёшь после долгого дня. Нет, эта тишина была настороженной, напряжённой. Воздух казался тяжелее, чем обычно, пропитанный чем-то невидимым, но ощутимым. Казалось, что сами стены слушают.