Наконец, выбрался из-под валежника обессилевшим лесным зверем – и обомлел.
Если Афродита слепилась из трепетной пены морской, то сие Божие и человеческое создание – не иначе, как из северного облачка в чистых небесах, из здешних снежинок, чьё узорочье посрамит и восточные шелка, из стремительных дымов-родников, кои ветер здесь широко несет зимою по слепящим взор белым лугам.
Кругом – и небо, и лес, и земля вкупе с рекою под снегом – все еще синело, прокаленное ночным холодом, а окоём над лесом за рекой начинал розоветь, как человечья кожа на лике в не смертельный мороз. А она, эта скифская девица, вся с головы до ног уже полуденно ярко белела, окутанная мехами здешних белых зверей.
Она стояла на древе – над скованным потоком, перед ярлом Рёриком. Они оба стояли прямо на середине невольного моста через реку, друг перед другом.
Бард Иоанн Турвар Си Неус слетел вниз с верхов, стоял у берега, в полдюжине шагов от того моста и людей на нем.
Неведомо откуда возникшая та скифская девица замолкла, взмахнула свободной рукой, а другой протянула ярлу большой, но со стороны показавшийся легким мешок. И снова взмахнула рукой.
Бард повернулся и посмотрел в мою сторону. Только по этому его движению догадался я, что девица указывает на меня. Рассудок мой так и не отогрелся с ночи и никаких предположений не ископал. Зато тело мое – оно предположило верно, ибо стало предчувствовать приближение чудесного незимнего тепла.
Ярл Рёрик развернулся на древе, безбоязненно обращая к гостье свой не прикрытый боевым щитом хребет, и двинулся на нашу сторону.
Вскоре все трое подошли ко мне короткой дугой, сошлись.
Не в силах описать я лика девицы – и по сию пору не в силах. Тогда стала литься в мою душу и из моей души радость – и сам лик девицы лился в меня. Лишь о цвете ее глаз могу сказать: таково тихое рассветное море за несколько шагов до прибоя – там, где оно над чистым песком глубиною всего в локоть, не более. Иных слов нет. Истиславой назвалась она и протянула мне мешок.
Принял с тягучим поклоном, отдавшимся всем телом боли.
Девица вдруг потянула маленьким своим, округлым носом – и глаза ее расширились, а во мне будто жилка сердца надорвалась, едва не выронил мешок, издали да на глаз показавшийся совсем не тяжелым, а тут уж, в руке, – во все три таланта весом.
Лик скифской девицы вдруг заалел, она стремглав поклонилась – и вдруг горностаем стремительно понеслась обратно – к берегу реки, на поваленное через нее древо, пронеслась по древу, не споткнувшись – и вот уж потекла белым облачком по заречному склону вверх, к лесу.
- Переходить не станем, - сказал ярл, будто никого тут, кроме нас троих, и не было, никаких чудес. – Здесь дождёмся. Ты, Турвар, - ткнул он перстом в барда, - ты расскажешь, ты языкастей.
И снова, как ни в чем не бывало, ярл двинулся к берегу сторожить мост.
- Его час еще не пришел, - непонятно усмехнулся бард, проводив взором ничем не возмутимого северного воина, и повернулся ко мне: - Даже не спрашивай, пока не посмотришь, что в мешке.
Стянул зубами я со свободной руки рукавицу – и выудил из мешка, едва обхватив за край пальцами, круглый и большой, как солнце в полдень, хлеб.
Бард с таким шипением втянул ноздрями стылый эфир, будто закаливал в них, в ноздрях раскаленное ковкой железо.
- Хлеб! С вечера печён! – восхитился он.
- Смотри, не отравлен ли, - откликнулся издали всевидящий ярл.
- Такой хлеб не к смерти, а жизни до долгой старости! – крикнул ярлу бард. – Отраву я за милю чую!
Еще в мешке обнаружились тщательно завернутые в кору местного белого дерева соты, полные мёда.
Вспомнил, как некогда выжигал мне голодный желудок мёд, дареный бардом, и сразу протянул тот скифский дар ему – бард ведь мог жить на одном мёде.
- Мне теперь нельзя, - удивил он меня своим ответом. – Я отрёкся от этого колдовства. Отведай на пару с ярлом – его не закачает.
- Откуда она? – наконец, не сдержал вопроса.
Вопрос тот, закипев в душе, уже лез не только из уст моих, но из ноздрей, ушей и глаз.
- Не зря, не зря взял тебя с собою в невнятный свой путь ярл, - покачал головой бард. – Не зря он пахал реку, вылавливал тебя среди битого льда.
- Сказать «ответить нетрудно» не мог? – укорил я его. – Прямо ответить.
- А прямо не ответишь – то как песню-вису с конца запевать, с последнего ее слова: ни слуха не усладишь, ни славы не увяжешь, - чернёной своей ухмылкой вывернулся бард. – Вот и слушай, Йохан. Наш ярл не чаял найти свой Ладгол или Ладог, где – как то привиделось ему – затаились под спудом с его младенчества те невиданные Железные Лавры. А жители Ладога, что сидят на его Железных Лаврах, а сами того не ведают, не чаяли, когда же он, славный ярл их самих найдет и явится к ним миротворцем и властителем. Вообрази, Йохан!