С этими словами он достал из поясного мешка кусок восковой сладости, верно, извлеченный им из пчелиного дупла неподалёку, и ткнул им мне в живот. Я же едва не захлебнулся слюной раньше, чем сунул сей истинно Божий дар в рот, а нового, едва приметного пророчества барда – уже на мой счет – в тот миг и вовсе не расслышал.
Мёд обжег меня всего внутри от нёба до утробы, свёл скулы, но и голод живо спалил дотла. А бард так же шутливо повинился предо мной за то, что не в силах передать мне свой дар сбраживать мёд прямо в желудке, притом в считанные мгновения. И тот дар, как он потом не раз признавался, был ценим им даже более песенного дара пророчеств.
Меж тем, граф Ротари, возглавлявший удачную, хоть и чудную охоту, как будто очнулся от своих размышлений. Некий пришедший на ум замысел, наконец, пришелся ему по вкусу, и он, видно, решил не тянуть прочее удовольствие до вечернего пиршества. Граф заскучал в пути.
- Эй, певец! – крикнул он через левое плечо. – Развлеки нас! Про то чудовище спой, как было на самом деле, а уж вечером попугаешь всех нас истинной небывальщиной!
Бард облизал пальцы свободной, правой руки, потом обтер пальцы о крыло накидки и на ходу тронул струны. У меня зазвенело в ушах и в самой голове, как в пустом серебряном сосуде.
Бард пел придуманную им на ходу песнь на латыни, чтобы разумел ту песню хозяин здешних пчёл и их мёда. Чужую для него, холодную латынь он гнул и корежил, будто никаких размеров еще не было в ней отточено и Гораций еще не родился на свет. А уж если бы он завёл песнь на родном лесном наречии, верно, не дошли мы бы до замка: всадники попадали бы без чувств с сёдел, у коней порвались бы связки в ногах, все остались бы здесь без памяти и сил.
И вот волен я лишь связать ровными пучками все линии его песни, подрезав их с концов, ибо иным способом ту песнь на бумаге не удержать и конца ей не будет.
Полмира уже пронизала история о том, как некогда безвестный воин Беовульф ради всесветной славы отправился поразить баснословное чудовище Гренделя, известность имени коего была куда шире того маленького королевства, которое он мучил. Беовульф пришел, увидел, убил, потом отошел подальше, увидел и убил зловещую, как Гидра, мать Гренделя – и в награду получил славу Геракла, а уж потом – трон и богатство. Бард Турвар Си Неус щупал темную подкладку вышитой золотом парчи. Вот что пел он:
Вот начинается Песнь о Гренделе,
Звере могучем и славном,
Густогривом, с пастью как бездна.
Жил Грендель на землях Хродгара,
Славного конунга-войсководителя.
Соседи же Хродгара, конунги
Скалясь между собою,
Звали конунгом вовсе не Хродгара.
Звали конунгом Гренделя.
А Хродгара – ярлом медвежьим.
Был Грендель, сын Медведицы Белой,
Защитой истинной дома Хродгара.
Не решались на земли Хродгара
Войти, покуситься на них.
Все страшились охоты Гренделя.
В стылые зимы загривок зверя
Теплым убежищем слыл
Для оленей и лис, и волков, и зайцев,
В общем, для всех понемногу.
Легко все скрывались, не прячась,
В шерсти густой и согретой
Жаром утробы, до глотки встававшей,
Как гейзер.
Когда же лосося Грендель ловил,
То сидел зверь скалою-запрудой,
И путалась рыба, как в сети,
В шерсти его бело-рыжей.
Вычесывал Грендель когтями
Лосося, как блох вычищают.
Но лакомством лучшим для зверя
Были быки–двухлетки.
Их приводили по дюжине
Осенью поздней от Хродгара
И также весною раннею
В дар славному зверю.
И защищал земли Хродгара
Грендель от нападения
С севера, юга и запада,
А и подавно – с востока.
Знал голоса он и запах
Всех, кто от Хродгара
Жертву ему приносили,
А чужаков не жаловал,
Всех их съедал в порубежье.
Так продолжалось покуда,
Сосед не измыслил хитрость.
Пятеро воинов смелых,
Сами в оленьих шкурах,
Бочку хмельного меда
На место привычной жертвы
Приволокли однажды.
Дождались они, как погонщики
Перепились до упаду.
А после быков угнали.
Грендель пришел на место
И, не найдя своей доли,
В гневе сожрал охмелевших.
Тотчас хмельной человечиной,
Сам охмелев, восхитился.
Так вошел в него демон.
И стал одержимым зверем
Грендель, земель защитник.
После, как только услышит
Буйства хмельного звуки,