А уж в деле выпивки даже за здоровье самого повелителя Запада – и вовсе стоял Великий пост. Долгими молитвами замаслены были все здравицы. Сам Карл хмелеть не любил и вокруг себя хмельных не терпел. Слабое послабление разрешил только в честь долгой дороги на холодном ветру и в благодарность за гостеприимство поверженного им же народа лангобардов. Здравицы в свою честь велел не считать, а позволил пить только молодое вино, разведенное родниковой водою на две трети. Такое разведение сам Плутарх почитал на своих симпосиумах коренной поддержкой беседы на философские темы, а вовсе не о подвигах, ради коих требовалось разведение один к одному, и уж никак не о любовных утехах, кои можно было поддерживать двумя третями вина или просто по-скифски – не разбавляя.
В стенах замка графа Ротари выходила расточительная профанация: кому тут было философствовать? И с какой стати? Разве что выгнать всех званых да оставить лишь избранных. Вот – Карла, довольно поднаторевшего в науках силами мудрого аббата Алкуина, коего он посадил по левую руку. Потом, значит, – и самого престарелого аббата Алкуина, источавшего нестерпимую вьюгу мудрости и своими сединами, и рассеянным взором утомленного дорогой старика. И уж заодно – меня, грешного Иоанна, хоть для диспутов и не годного, но к месту и по приказу способного повторить слова из нужных мест от Климента до Иоанна Дамасского, не говоря уж о праотцах. Господи, избавь меня от гордыни и неуёмного тщеставия!
Покуда не император, а попросту франкский кайзер, огромный Карл со смехотворной короной на темени тихо попивал свой любимый яблочный сидр. Напасть на него с мечом ярла Рёрика можно было разве лишь самому графу Ротари, сидевшему по правую руку короля, да и то - не тотчас, а через рослую дочь франкского короля, Ротруду. Как нарочно, Карл прихватил ее с собой в дорогу, чтобы следом не потянулись слухи о любовных затеях красавицы, уже метившей в старые, но вовсе не грустные девы. Совсем не кстати пришлись бы вдогонку такие слухи в виду дела римского папы, разбирать кое Карл не поленился решать на месте беды: за что, про что там, в Риме, паства поколотила самого папу и в чем его обвиняют выродившиеся римляне.
Да, засвидетельствую лишь, что прямоносая и с правильно рубленым лицом дочь Карла была германской статью в отца, хороша собой, хоть и великовата – и довольно, молчок. Написал выше сие «как нарочно» к тому, что по дороге вовремя попался Карлу видный всем, чем можно, северный ярл Рёрик, уже окутанный небылицами и позванный сновидением своим заслужить руку принцессы. Граф Ротари представил ярла, как славного воина, пришедшего проситься на службу к великому и победоносному королю франков, а ярл Рёрик впервые проявив благоразумие, только и сделал, что свое прошение смиренно подтвердил, и всё – о прочем пока молчок.
Карла, тоже, видать, заранее наслышанного про некие баснословные подвиги Рёрика, такой дорожный сюрприз в меру тронул и повеселил. Место ярлу на пиру досталось куда как почетное для чужака, пусть и знатного: прямо перед Карлом, внизу, первое левое за средним столом.
Тут не обойтись без описания архитектуры пира. На сей раз, ввиду особо многолюдного торжества, столы были поставлены не «тавром», а «трезубцем». На трехступенчатом возвышении стол для самых знатных мира сего чудом раздался в стороны, а внизу были поставлены три стола да так тесно, что самые счастливые гости при миролюбивом настрое духа могли греться друг о друга спинами и даже чесаться друг об друга, как коровы, давя блох. По тишине веселья и постному столу пир и напоминал не победное пиршество хищников, а мирное чавканье стада, пригнанного под вечер в стойло. Мне досталось место, хоть и сзади, да в том же стаде. И оттуда, с конца бокового левого стола, было видно все.
Постная скука не душила: мне бы дивиться судьбе, даровавшей лицезреть поистине великого завоевателя и мудрого правителя, метившего еще выше, а я ломал голову над той же дурной загадкой. Все знатное оружие гостей, в том числе и поддельный меч ярла с его настоящим щитом, было развешено высоко на стенах безопасного украшения ради. Дотянуться разве что самому Карлу-великану. При оружии остались только шестеро грозных телохранителей франкского короля, умело расставленных при столе и по виду своему не только не постившиеся никогда, но и с рождения питавшиеся не молоком, а сырым мясом. И сам Карл был при своем не великом, но торжественно золоченом мече, символе той неотъемлемой власти, что на стену не повесишь.