Бард Турвар Си Неус поднялся легко, но важно. Как старый ворон он взлетел, и, весомо взмахнув воскрилиями своей собравшей все ветра и дожди накидки, плавно опустился прямо у подножия короля франков. В одной руке он донес до нужного места арфу, а в другой – и я содрогнулся, не заметив того предмета раньше, - плошку полную ягод можжевельника. Тайный подарок графа!
Карл проводил бровью тот вещий полет и даже глянул вниз, через передний край стола, любопытствуя, куда угодил тот певчий вран.
Бард даже не поднял головы на того, кто глянул на него с низкого каменного неба, – и Карл усмехнулся. Бард же дерзал всё опаснее – он развалился, откинулся левым плечом к спуску парчовой скатерти, пустил по ней волну в обе стороны и невольно обнажил острые носки пешей обуви франкского короля. Ноги у того были длинны – казалось, не будь король так смирен, дотянулись бы они, уставшие от долгой дороги, и до нижней ступени, если не до столов.
Бард остро и коротко – словно свой нож метнул – взглянул на ярла Рёрика. Тот лениво мотнул головой в сторону, не переставая жевать, как жеребец. Вот где был настоящий заговор, о коем я и знать не знал! Граф же Ротари казался сразу и мёртв, и доволен жизнью: ему тоже виделось, что дело идет ладно по его личному промыслу.
- Хайль, кайзер Карл! – возгласил бард Турвар Си Неус с такой певучей мощью, будто и вправду великий ворон провещал не с ног короля, а с прямо вершины священного ясеня на все концы света начало Рагнарёка.
Гости ответили нестройным, гулким эхом восставших из гробниц мертвецов.
Бард стремительно и наугад выцепил из плошки всего одну ягоду, живо расклевал ее и распрямился. И тронул одну струну.
Кровь моя внутри разделилась надвое потоками Тибра и вот зашумела у меня в ушах. Сердце, всплыв под самое темя, бухало подобно колоколу, не отлитому из чугуна, а сделанному из дуба – оттого страшился я не услышать совсем ничего, но услышал всё. Однако более заострял свой взор, чем слух, я весь обратился в прямое копье внимания, дабы не упустить тайного и властного жеста барда, который он показал нам обоим еще утром: как сделаю так, так затыкайте уши.
Теперь мне ясно стало, что нечто случится и случится разом обоюдоостро – и по прорицанию барда, и по замыслу графа: как-то они поделили между собой промысл или попущение, а кому достанется больше – того было не угадать, но любопытно посмотреть.
Бард Турвар Си Неус запел поначалу тихо, не вызывая трепета жил и помутнения разума, но Карл вдруг оживился, удивленно приподнял брови и переглянулся с Алкуином. Как догадывался я по шуму далекой врановой стаи, бард запел на столь чистом франкском наречии, будто сам и был его хранителем со времен разделения языков. Песнь и вправду начиналась издалёка: бард предусмотрительно воспевал покорение Карлом противоположной стороны его нынешней державы, а именно – земель саксов. Во франкском наречии я был не силен, но смыслы разобрать мог. Саксы виделись отсюда, из римской дали, ядовитыми и злобными жабами, порождениями дьявола. Как жабы, они вылуплялись из гроздьев не икры, а - из черепов пленников, принесенных в жертву хищным богам-демонам. Тут Бог послал на земли саксов свой бич – не косматого Аттилу, но праведного Карла, а тот огнем и мечом перелицевал саксов, если и не в добрых, то по неизбывному принуждению честно исполняющих франкскую правду людей. Не то, что рядом, но и вдали от саксов лангобарды выглядели едва ли не самыми благочестивыми и умытыми потомками Иафета. Вскоре песнь барда забралась еще дальше на север, куда пока не ступала нога Карла, – и вдруг звонко ударилась о Железные Лавры, великой силе севера, еще не обретенной праведной властью.
Бард Турвар Си Неус толчком замолк и, сидя, вытянулся струной. Казалось, он сам удивлен и вот всей струною своей плоти трепещет эху, кое весть о таинственных Лаврах понесло по стенам и обратно в уши тому, кто возвестил о них, сам того в исступлении не услышав. Так, несколько мгновений, бард Турвар Си Неус сидел оцепеневший, пока затухал и цепенел звук струн его арфы или тела. Потом он вздрогнул, очнулся и огляделся по сторонам, как человек проснувшийся в чужом месте, коего душа так и не обрела. Помню, я затаил дыхание, прозревая, что в те мгновения весь промысл вкупе с попущениями идет прямиком в сети графа.
Бард потянулся к плошке с ягодами – и, вновь оцепенев на миг, отдернул руку, как от цветка с осой. И вот, наконец, изобразил пальцами тот самый знак, в ожидании коего уже сводило мне глазные яблоки. Ярл же Рёрик Сивоглазый, хоть и казался смотрящим куда угодно, только не на барда, похоже, весь был исполнен очей не только спереди и сзади, но и по бокам.