– Мало ли что бывает, товарищ старшина. Сначала уходят, потом опять приходят. Такова наша жисть, – глубокомысленно изрек Могилкин и принялся скоблить ногтем цыпленка.
Все, что сказал Могилкин, показалось Сократилину необыкновенно умным и человечным. Ему хотелось обнять Могилкина, поцеловать его и сказать ему, что он очень хороший человек и что он, Сократилин, его очень любит. Но Сократилин почему-то устыдился своей мимолетной нежности и грубовато спросил:
– А долго ли я спал, Могилкин?
– Порядочно. Солнце-то было там. – И Могилкин показал, где раньше было солнце. – А теперь с обратной стороны светит.
– Ого, ничего себе врезал! Часов восемь. А чего же ты меня, не разбудил?!
– А я тоже спал. Как пришли, так и завалился. А Левцов караулил и курчонка щипал. Потом он разбудил меня. Теперь я караулю и курчонка смолю.
– Ясно! – Богдан потянулся, и суставы затрещали так, как будто они были деревянные. – Эх, испить бы!
Оказалось, что Левцов с Могилкиным распорядились и насчет водички. В тени под кустом можжевельника стояло ржавое и измятое до безобразия ведро с водой.
Богдан попил, сполоснул лицо, помочил голову и подсел к огоньку. Могилкин потрошил цыпленка. Ножа у него не было, и он орудовал гвоздем. Где Могилкин нашел гвоздь, Сократилин не стал спрашивать.
– Эх, закурить бы, Роман Степаныч, – сказал Сократилин, совсем не рассчитывая на табак.
– Есть и закурить, товарищ старшина, – степенно ответил Роман Степанович. – Махорочка гродненская «Не переведи дух». – Могилкин вытащил из кармана горсть зеленого самосада. – У Левцова тоже столько.
– Да где же это вы все раздобыли?! – воскликнул Сократилин. С того момента, как проснулся, он только и делал, что удивлялся.
– А там… На хуторе… Мужик дал.
– Какой мужик?
– Такой, как и все. Добрый мужик попался. Каравай хлеба дал. Сала не пожалел.
Могилкин сбегал к танку и принес ковригу хлеба и кусок сала. По цвету и твердости шпик не уступал ольховому полену, и пахло от него свечкой. – Такого я бы тоже не пожалел, – сказал Сократилин.
– Ужас крепкое – не укусишь. Надо топором или пилой, а ножом не взять. В общем, с салом гиблое дело, – мрачно подтвердил Могилкин.
– И цыпленка он вам тоже дал? – как бы между прочим спросил Богдан. Вопрос Сократилина насмешил Могилкина.
– Ну да! Дал, как же! Сами пымали там около хутора. – Могилкин с презрением посмотрел на цыпленка. – Был бы курчонок, а то одно недоразумение. Воробей больше. – Он подкинул в огонь сушняка, проткнул цыпленка гвоздем, насадил на палку.
– А соль есть?
– А вон, – Могилкин показал на сало, – поскреби, и будет соль.
– Ты, брат, не пропадешь. Практичный парень. Деревня-матушка таких ребят и производит на свет, – с удовольствием отметил Богдан.
Могилкин коптил на огне цыпленка. Он был так поглощен этим делом, что не замечал, что старшина внимательно разглядывает его уши. Они были бордовые: плотной коркой запеклась на них кровь.
– Ничего себе, – вздохнул Сократилин, опрокинулся на спину, подложил под голову руки. Он смотрел в зеленоватое небо и прислушивался к отдаленному гулу пушечной канонады. Она то затихала, то начинала греметь с еще большей силой. А по гудроновому шоссе катилась на восток немецкая техника. Враг шел уверенно, с песнями, как к себе домой. Богдан Аврамович невесело усмехнулся: – А мы действительно домой – и крадучись, как воры.
Он посмотрел на Могилкина:
– А вы почему вернулись?
Могилкин ответил так, как будто этот вопрос был совершенно излишним:
– Лес кончился. А там, за хутором, деревня и немцев тьма-тьмущая.
– Вы на них напоролись?
– Да нет! Мужик сказал. Он грит: «Днем не пройти – надо ночью». А Левцов грит: «Тогда уж лучше на танке».
Поужинали: съели хлеб с цыпленком и попили сырой водички. Что делать? Пока дождешься глухой ночи, глаза опухнут. Сократилин решил обучить свой «экипаж» стрельбе из пушки. Времени у них было с избытком, и Богдан, пользуясь случаем, прочитал им лекцию не только о пушке, но и о танке.
Левцов с Могилкиным узнали для себя много нового и даже интересного. Например: танк БТ-7 все время, начиная с 1931 года, модернизировался и усовершенствовался. За это время броня его увеличилась на семь миллиметров. Могилкин, закатив под лоб глаза, быстренько подсчитал:
– Каждый год по одному миллиметру.
– Да где ж по миллиметру? Меньше. По ноль целых и семь десятых, – уточнил Левцов. В математике он был явно сильнее Могилкина.
Сообщение Сократилина, что на танке стоит авиационный мотор М-17 V-образной формы, как молотом ударило Могилкина по голове. У него и рот открылся от удивления. Левцов же ничему не удивлялся. Он слушал с таким видом, как будто это все ему не только давно известно, но и давно надоело. В сравнении с Могилкиным он был профессором. И не без оснований. Что имел за своей спиной Могилкин? Четыре класса сельской школы, четыре года работы в МТС прицепщиком на тракторе НАТИ и четыре месяца службы в пехотном полку. Жизненный багаж Ричарда Левцова был значительно тяжелее и солиднее. Восемь с половиной классов средней школы, два года условных за хулиганство и полтора года службы в армии.
– Теперь переходим к огневой силе танка БТ-7, – объявил Сократилин и строго посмотрел на Могилкина. – Товарищ Могилкин, отойдите от матчасти, чтоб всем было видно.
– Чего? – не понял Могилкин.
– Руку убери с казенника пушки, – сказал Богдан, который, совершенно не замечая, держал себя точь-в-точь как преподаватель полковой школы. – Так вот, товарищи курсанты… то бишь, тьфу, – он махнул рукой, – бойцы… Тему о пулемете Дегтярева мы сегодня опустим, поскольку он сломан и никуда не годится. Начнем прямо с пушки. – Богдан постучал по казеннику ольховой палочкой и продолжал. Разумеется, не обошлось без истории. «Экипаж» узнал, что раньше в «бэтэшке» стояла 37-миллиметровая пушка и наводилась она в цель вручную с помощью плечевого упора.
– Теперь стоит сорокапятка с оптическим прицелом и специальными механизмами, – сообщил Богдан и показал эти механизмы. – Вот это колесико с ручкой служит для вертикальной наводки, а это – для горизонтальной. Понятно, товарищ Могилкин?
Слова «горизонтальная» и «вертикальная наводка» для Могилкина были новейшими. Они упоминались в боевом уставе. Могилкин же за четыре месяца службы познакомился только с уставом внутренней службы, и то с разделом: «Права и обязанности дневального». С боевым уставом не успел – война помешала.
Тему о прицеле Сократилин тоже опустил, так как он был сломан, и сразу же перешел к пушке. Сообщение Сократилина, что сорокапятка способна пробивать броню всех капиталистических танков, насмешило Левцова.
– С помощью подкалиберного снаряда, – уточнил Богдан.
– Ну тогда другое дело. – И Левцов понимающе кивнул головой. О подкалиберном снаряде он услышал впервые. Но ведь непонятное всегда вызывает если уж не страх, то уважение. Коротко пояснив, для чего служат ствол с казенником и затвор с ударным механизмом, Сократилин перешел к практическим занятиям. К явному удовольствию Богдана, «экипаж» проявил не только рвение, но и незаурядные способности. В каких-нибудь полчаса Левцов с Могилкиным научились через канал ствола наводить сорокапятку в цель, заряжать и отдавать команды.
– Оружие готово! – кричал Могилкин.
– Огонь! – отвечал Левцов и лязгал затвором.
Сократилин оказался командиром требовательным, суровым, он гонял свой экипаж без отдыха и перекура и довел его действия почти до полнейшего автоматизма. Закончил учение Сократилин словами:
– Тяжело в учении – легко в бою.
Убили не больше двух часов. Покурили. Помолчали. Потом вспомнили свой побег из кочегарки, ребят, которых растеряли, заплутавшись на задворках села. Могилкин с Левцовым заспорили. Один утверждал, что их поймали, другой – обратное. Однако спор был ленивый и кончился тем, что каждый остался при своем мнении.