Он выжимал из машины все, что можно было выжать. Танк ревел, громыхал, и все в нем тряслось и брякало – от пушки до последней заклепки, вот-вот он сейчас споткнется и развалится здесь, на дороге. Но пока шло так удачно, что даже не верилось.
Все-таки немцы успели опомниться. В конце села Сократилин увидел их. Они выкатывали на дорогу пушку. Не сбавляя скорости и не сворачивая, Сократилин погнал танк прямо на пушку. Он не слышал криков «экипажа». Он видел только одну пушку, видел ее черный глаз, который метался из стороны в сторону.
«Наводят! Конец!» – Сократилин на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, то видел бегущих от пушки немцев.
– Нервишки сдали! – прохрипел Богдан, и танк, ударив пушку, опрокинул ее и швырнул на обочину. Все в Сократилине ликовало, пело, смеялось.
– Догоняй! Ищи-свищи!… – кричал он.
– Ищи-свищи! – ревел «экипаж».
Левцов вылез на башню, размахивал автоматом. Как сумасшедший прыгал Могилкин. Танк бежал и бежал, дробно постукивая по гудрону траками. С обеих сторон дороги бежали навстречу и убегали назад разлапистые серебристые ивы, замшелые березы, между ними мелькали клен с дубом и даже вязы.
– Красивая дорога! – крикнул Богдан.
– Как у нас в деревне! – воскликнул Могилкин. Сократилин остановился, заглушил мотор:
– Интересно, кто по нас стрелял?
Могилкин захохотал:
– Так это ж мы сами, товарищ старшина. Как вжарили по немчуре! – Перехватив хмурый взгляд Сократилина, Могилкин осекся.
– Идиоты! – рявкнул Сократилин. – Идиоты безмозглые! Кто вам приказал?!
Левцов оскорбился:
– Ты на нас не ори. Сам приказал зарядить.
– Зарядить, а не стрелять, – резко оборвал его Сократилин. – Вы даже не понимаете, что натворили!
– Ничего такого. Подумаешь – разик пульнули, – огрызнулся Могилкин.
Глупейшее оправдание Могилкина возмутило старшину:
– Я-то думаю, почему так всполошились немцы. Оказывается, «пульнули»! Так бы проскочили у них под носом, они даже и не расчухались бы.
– Как же, не расчухались… Нашел дураков. Что они, безглазые?
Богдан мрачно посмотрел на Левцова. Он знал, что спорить с ним – напрасный труд. И, все же ему хотелось доказать Левцову, что они совершили пагубную для них глупость.
– Да ты пойми, дурья башка. Теперь всей немецкой армии известно, что у них по тылам шляется советский танк. Погоню, наверное, организовали. А в следующем селе нас встретят как пить дать.
На доводы Сократилина Левцов среагировал по-своему. Он поднял вверх автомат и выпустил длинную очередь.
– Зачем?
Левцов не ответил. Закинул за спину автомат, сел на башню и стал крутить цигарку.
– Ну чего стоим? Поехали. А то и в самом деле догонят. Прости, коль так случилось. Сам виноват, и мы виноваты. Война все спишет! – сказал Левцов, послюнил цигарку и сунул в рот Сократилину.
Богдан закурил, успокоился, и они поехали. Еще километра три дорога была пустынной и гладкой. А потом пошли сплошные безобразия. Первой попалась убитая лошадь. Она валялась в кювете, задрав вверх ноги. Рядом лежала на боку 76-миллиметровая пушка. Повозку со снарядами разнесло в щепы. Кругом валялись гильзы – сплющенные, рваные. Дорога и обочина ее были усыпаны желтым длинным, как макароны, порохом. Потом почти на каждом метре исковерканной дороги – или пушка, или опрокинутая повозка с военным имуществом, или лошадь с раздувшимся животом.
Сжалось сердце Сократилина, когда он увидел свои танки, все – «бэтэшки». Их, видимо, бомбили и расстреливали в упор. Одни обугленные, у других – сквозные рваные дыры.
Вначале Сократилин подумывал остановиться у какой-нибудь машины и заправиться горючим. Но теперь уже не смог этого сделать. Всем этим Богдан был ошеломлен и подавлен.
Потом километра два дорога была чистой. И опять кюветы, заваленные боеприпасами, повозки с пулеметами, повозки, доверху груженные касками. Глухо прогремела под гусеницей минометная плита, сожженные, разбитые автомашины. Сколько всего погублено – уму непостижимо!
– Здесь, наверное, целая дивизия накрылась, – сказал Ричард Левцов.
…Сократилин жал на газ, совершенно не думая о том, выдержит ли его машина эту сумасшедшую гонку. Уже солнце проглядывало сквозь сгустившийся предрассветный туман. Пора уже было сворачивать с дороги в лес. Но по сторонам шоссе тянулись то болота, то закисшие низины с корявым кустарником, осокой и зарослями кипрея. Но вот дорога стала постепенно подниматься, танк выскочил на бугор, и они увидели сожженный хутор. Он сгорел дотла вместе с жилыми и холодными постройками. Вместе с ними сгорели береза, сад, сруб колодца и четыре грузовые машины. Железные бочки из-под бензина – с вырванными днищами, покрытые махровой окалиной – валялись повсюду.
Сократилин свернул с дороги в обгоревший сад, сломал чудом уцелевшее прясло забора, растоптал жухлый малинник и покатил по усадьбе хутора. На краю овсяного поля стояла почерневшая ржаная скирда. Проезжая мимо скирды, Сократилин заметил в соломе ребро бочки. Он выскочил из машины, разгреб солому, понюхал.
– Бензин! – крикнул Богдан и, не раздумывая о том, чья это бочка и как она попала в скирду, покатил ее к машине. – Есть возможность заправиться, – сказал он.
– А как? Ничего у нас нет, ни ведра, ни кружки.
Сократилин дико посмотрел на Могилкина.
– Было же ведро. Это… мятое, ржавое!
– Там, в лесу, осталось.
– Ух ты, шляпа! – простонал Богдан и беспомощно оглянулся.
У скирды стояли рослый рыжебородый литовец и женщина с ребенком на руках. С обеих сторон держались за подол женщины красноголовые девочки.
– Что смотрите? – смущенно спросил Левцов и, не получив ответа, еще больше смутился. – Помогите! Дайте ведро – машину заправить!
Угрюмый взгляд литовца озадачил Сократилина. Но все же с помощью рук попытался объяснить рыжебородому, что им позарез надо ведро. Литовец посмотрел на жену, что-то ей сказал. Она заговорила быстро и возмущенно. Литовец махнул рукой и ушел за скирду. Вернулся он с ведром и сердито швырнул его к ногам Сократилина.
– Спасибо, – сказал Левцов.
Когда баки танка залили бензином, Сократилин отнес литовцу ведро, поклонился и протянул руку. Литовец что-то пробормотал в ответ.
Танк потащился по рыхлому овсяному полю. Овес набирал силу. Был он темно-зеленый, густой, шелковистый. Легкий ветерок гонял по нему серебристые волны. Сократилину, в душе крестьянину, давить посев несчастных погорельцев было так стыдно, что у него горели уши, и Богдан молил бога, чтоб поскорей это поле кончилось.
Наконец танк выехал на едва заметную полевую дорожку. Среди еще зеленых полей она стелилась пестрым половиком – так густо поросла она белой кашкой, золотистой медуницей, лиловым мышиным горошком и васильками. Ехать по такой дорожке было одно удовольствие не только «экипажу», но и самой «бэтэшке». Мотор не надрывался. Он, как старый ворчун, добродушно порыкивал. К сожалению, дорога скоро оборвалась на нраю кочковатого лога с выжженной солнцем сивой колючей травой. На дне лога в ярко-зеленом мхе копошился ручеек. Сократилин направил танк по течению ручейка. Почему? Да просто он не знал, куда ехать!
В небе уже, как челноки, сновали «мессершмитты». Стороной проплыли на бомбежку брюхатые «юнкерсы». Кочковатый лог пересекла дорога, тоже полевая, но хорошо накатанная. По ней перебрались через овражек и попали на луг. Пестрый, веселый, он цвел вовсю.
– Покосы здесь на ять! – воскликнул Могилкин.
Восторг Могилкина не тронул Левцова. Городской житель, он был совершенно равнодушен к красотам природы. Да к тому же ему было сейчас не до красот. Левцов усердно обгрызал кусок сала.
– Что ж ты обслюниваешь, как личную собственность? – обиженно сказал Могилкин.
– Не весь. С одного угла, – пробормотал Левцов, силясь укусить упругую, словно резиновый каблук, свинину.