Потом Моли понял, что она не просто женщина Тени. Она была для него средством очищения через нежность и любовь. Она была нужна ему, чтобы стать человеком. Эта мысль одновременно вызвала у нее сочувствие и усилила бремя, которое она испытывала.
***
Йим все еще пряталась на лугу, когда дневной свет покинул небо и звезды стали яркими. Убывающая луна взойдет поздно, и она намеревалась воспользоваться темнотой. Бодрый шаг и плащ Ровены сдерживали ночной холод, хотя и не помогали унять внутренний озноб Йим. Этот холод свидетельствовал о том, как ее поступки укрепили Пожирателя, как и ее затаенный гнев.
Йим добралась до хребта на краю долины без происшествий. Это ее не удивило. Наступающей армии не нужно было выставлять дозоры, ведь перед ней не было врагов – только жертвы. Она поднялась на гребень, который не отличался особой крутизной и высотой. В отличие от склонов, на его вершине не было деревьев, и она могла смотреть вниз, на долину. Она увидела лагерь врага – и ее сына – который был разбит в тревожной близости от того места, где она пряталась. В основном он был отмечен кострами. С того места, где она стояла, Йим почти ничего не видела, кроме пламени, которое, казалось, подмигивало и гасло, когда кто-то проходил перед ним. Правда, один огонек отличался от остальных. Он был похож на палатку, освещенную изнутри, но, похоже, не покоился на земле. Его мягкое желтое свечение было тусклее, чем у открытого пламени. По какой-то причине это зрелище успокоило Йим, и ее гнев утих. Тогда она повернула на юг, чтобы как можно дальше отойти от лагеря.
***
Дейвену не спалось, и он поднялся со своего коврика, чтобы подбросить немного хвороста в очаг, чтобы стало теплее и светлее. Пламя осветило Хонуса, который крепко спал после дня тяжелых тренировок. Он был худ, но уже не выглядел исхудавшим или изможденным. Он значительно поправился, подумал Дейвен, но готов ли он?
Даже задавая этот вопрос, Дейвен понимал его бесполезность. В мир ворвалась злобная сила, и ей не было никакого дела до готовности. Получив дар предчувствовать невидимые события, Дейвен провел день в их буйстве. Погода стояла тихая, ясная и солнечная, но ему казалось, что все обстоит иначе. Растущее предчувствие подталкивало Дейвена к грани полного отчаяния. К позднему вечеру его ужас стал мучительным, но затем ослабел. К сумеркам он был убежден, что катастрофа предотвращена, хотя и не мог понять, что это такое. Он знал лишь, что ее угроза была отсрочена, но не устранена. Конец был неизбежен. Дейвен был уверен в этом, хотя и не знал, как он будет разворачиваться и каким будет его результат – благотворным или катастрофическим.
Завтра он пошлет Хонуса, чтобы тот сыграл свою роль в этом конце, – руны ясно говорили об этом. Неясно было почти все остальное. Дейвен не знал, в чем будет заключаться роль Хонуса и чего он добьется. Знаки лишь указывали на то, что Хонус должен отправиться в путь и что Дейвен больше никогда его не увидит. Мысль о таком расставании вызвала у него слезы на глазах, и, поскольку Хонус не мог их видеть, он позволил им течь свободно.
* * *
Когда Хонус поднялся с первыми лучами солнца, Дейвен уже был на ногах. Хонус склонил голову:
– Добрый день, учитель.
– Сегодня утром ты не будешь ни охотиться, ни тренироваться, – сказал Дейвен. – Сегодняшний день мы посвятим более важным делам.
Хонус склонил голову и стал ждать, что же это будет за дела.
– Твое обучение закончено. Не закончено, но все равно закончено.
– Я в чем-то подвел вас, учитель?
– Нет, Хонус, – ответил Дейвен, его голос смягчился от ласки. – Все жизни – это листья на ветру. Когда ты появился, Карм наделила меня даром чувствовать его порывы. Теперь он уносит тебя прочь.
– Куда, учитель?
– Сегодня я изучу твои руны, чтобы понять это. Когда учитель и Сарф расстаются, Сарфу разрешается узнать кое-что из того, что начертано на его спине. Разве Теодус не говорил тебе, чтобы ты никогда не взваливал на себя свою ношу?
– Да, но он не знал, что мы расстаемся.
– Думаю, знал. Но он не знал одного: чье бремя ты должен нести. Я думаю, это ноша Йим.
– Но я купил ее из-за того, что он сказал!
– Руны написаны на древнем языке, который часто бывает неоднозначным. Толкование Теодуса имеет смысл, но он не знал того, что знаю я. Он не знал о Йим.
– Ты хочешь сказать, что все, что случилось, произошло из-за ошибки?
– Нет, – ответил Дейвен. – То, что руны вытатуированы на плоти, не мешает их значению меняться. Жизнь и твой выбор меняют их значение. Вот почему Носитель должен изучать их снова и снова.
Дейвен поднялся.
– Сегодня утром у меня есть поручение. Постись, пока меня не будет. Очисти свое тело. Медитируй, чтобы очистить свой разум. Когда я вернусь, я проведу наше последнее чтение.
34
После ухода Дэйвена Хонус покинул разрушенный замок и спустился с холма, который он венчал. За восточной стороной склона протекал чистый ручей, заваленный булыжниками. Достигнув его, Хонус стал перепрыгивать с камня на камень, пока не добрался до огромной гранитной глыбы, которая, судя по всему, когда-то была частью замка. Она частично перекрывала путь к воде, образуя бассейн. Хонус сбросил одежду и вошел в него. Он задохнулся от холода воды, но не обратил на это внимания, пока купался. После этого Хонус сел голым на камень, чтобы обсохнуть и помедитировать.
Не обращать внимания на ледяную воду было легче, чем усмирить свои бурные чувства. Объявление Дэйвена застало Хонуса врасплох, и он чувствовал себя далеко не готовым к тому, чтобы снова стать Сарфом. Возраст и усталость притупили его мастерство. Более того, он начал понимать, насколько эта доблесть была основой его уверенности в себе. Теодус укорил бы его за то, что он так полагается на свое тело.
– Плоть никогда не выдерживает, – часто говорил он, обычно в знак самоуничижения.
Хотя Хонус пытался стоически относиться к своему упадку, потеряв преимущество, он понимал, насколько жизненно важными были его физические навыки.
Поэтому одной из эмоций, которую Хонус старался подавить, был страх. Он боялся, что погибнет, так и не найдя Йим. Более того, он боялся, что подведет ее. Хонус был не одинок в своих опасениях. Вернув себе способность смотреть в глаза и видеть под внешностью, он знал, что Дейвен испытывает те же страхи. Хонус также знал, что его новый хозяин не хотел его отсылать.
Расставание будет нелегким, но Хонуса подбадривала перспектива воссоединения с Йим. Поэтому, избавившись от опасений, он постарался вытеснить из головы тоску. Изгнать ее оказалось сложнее, чем страх. Каждый раз, когда Хонус приближался к состоянию спокойствия, он представлял себя в объятиях Йим. Воспоминания о ее лице и теле, прикосновениях, голосе и даже запахе нахлынули на него, и он на мгновение потерял дар речи. Возможность того, что плоть и кровь вскоре заменят память, не способствовала медитации.
Помимо очищения разума от страха и любви, Хонусу пришлось столкнуться со своей неуверенностью. Долгие зимы бесцельных скитаний привели к тому, что он оказался дезориентирован. Он понятия не имел, где находится и куда ему идти. Единственная надежда была на то, что Дейвен, изучив руны на его спине, укажет направление, хотя Хонус мало верил, что надписи окажутся полезными. Они редко направляли Теодуса, и никогда не направляли Йим. Роль Носителя заключалась в определении пути, а роль Сарфа – в следовании по нему. Как только Хонус уйдет, он снова окажется без хозяина. Он чувствовал себя не в состоянии быть собственным проводником. Единственным выходом было смириться с тем, что он не видит пути к своей цели, и поверить, что это не имеет значения. Оба варианта противоречили его природе, но каждый из них был необходим.
Ужаснувшись тому, что ему пришлось преодолеть, Хонус на мгновение поддался искушению отказаться от медитации и погрузиться в транс. Как только это желание возникло, он устыдился своей слабости. Тогда обретение спокойствия стало еще более необходимым. Хонус воспринимал это как испытание, которое он не должен провалить. Чтобы достичь нужного состояния духа, Хонус сосредоточился исключительно на настоящем, где не существовало ни прошлого, ни будущего. Он сидел совершенно неподвижно, воспринимая всю полноту окружающего мира, пока она не заполняла его разум, не оставляя места ни для чего другого. Это было нелегко, и Хонусу потребовалась вся его возрожденная самодисциплина.