Хотя и солнечным, но все еще прохладным майским утром, жители Лугова стали очевидцами весьма примечательного события. В придомовой пристройке — торговой лавке, сегодня стартовала торговля товарами за деньги. В лавки изнутри раскрыл большие оконные ставни, в темном помещении сразу стало светлее, в него хлынули теплые солнечные лучи. Оглянулся по сторонам, вроде все готово. На прилавках стоит весь наличный у меня товар собственного производства — от водонепроницаемых сапог, красок и льняного масла, до раскрашенных масляными красками ремесленных изделий и спиртовых горелок, отдельно на вешалках, прикрепленных к потолку висят окрашенные ткани.
А я тем временем занял место за прилавком, к которому уже начали подходить первые заинтересованные люди. На раскрытых ставнях, на внутренней их поверхности сейчас, в распахнутом состоянии смотрящих аккурат по обе стороны улицы, краской была выведена реклама — нарисованы мои продукты, а также новые дензнаки с номиналом.
— А на что же я куплю, ежели у меня такого знака, как ты говоришь, деньга, нету? — громко вопрошал Папырь, ища поддержки у постепенно скапливающегося около нас любопытствующего народа.
— Все просто, продай мне что-нибудь и получишь деньги, а уже за них приобретешь интересующий тебя товар.
— Хм…! — Папырь почесал затылок. — Чудно как-то получается, а чего сразу нельзя обменять?
— Долго объяснять, считай это моей прихотью. Я так захотел!
— За соль я хочу обменять олифы, сколько дашь?
Я измерил глазом его корзину, подержал на весу.
— Соль твоя стоит две копейки, а один горшок олифы стоит двадцать копеек. Поэтому, могу только отлить десятую часть. — Сказал я, думая про себя, что есть и еще один плюс, аборигены еще и считать дробями толком не умеют, далеко не все из них, несмотря на старания моих женушек-педагогов их подруг. — Вот примерно столько могу за твою соль дать олифы, — я налил в кружку воды и показал примерный объем, который готов продать за две копейки.
— Да, и еще, лавка моя работать каждый божий день пока не будет. Открываться мы будем на весь день только один раз в пять дней, — говорил я Папырю, и заодно обращаясь к собравшейся толпе, думая про себя, что хорошо бы кого из полоняников обучить хотя бы счету, чтобы он мог здесь ежедневно сидеть в лавке. — И теперь, в другие дни, ходить ко мне домой за товаром не надо. Повторяю, продавать буду только раз в пять дней и только после предварительного обмена вашего товара на деньги!
Папырь задумался, а собравшийся народ, не описать словами как заинтригованный происходящим все подбивал Папыря совершить покупку, ой как интересно же было!!!
— Покупай Папырь, чего стоишь?
— Давай Папырь, людей только задерживаешь!
— Делай, что Дивислав тебе молвит.
— Беру! — при этом мужик махнул рукой так, будто собирался купить неизвестно что, словно кота в мешке покупал, хотя олифу он и раньше у меня приобретал и сейчас по большому счету ничего не изменилось, просто между покупателем и продавцом появилась дополнительная прокладка в виде денег, а сам товар-то остался прежним.
Я торжественно вручил Папырю деньги. И тут вся собравшаяся вокруг нас толпа, как по команде, бросилась их смотреть, и каждый намеривался их пощупать, понюхать, попробовать на язык. Но проблема в том, что все эти манипуляции намеривался лично проделать покупатель.
— Не замай! — ощерился волком Папырь, пряча деньги. — Вам надо, вон, — указал пальцем в мою сторону, — берите и сами покупайте!
— Это ж, Дивислав, я могу прямо сейчас твое олифа не покупать, а придти за ней через пять дней или позже с вот этим вот? — и он мне, аккуратно, чтобы никто не перехватил, продемонстрировал врученные ему деньги.
— Конечно, Папырь, какие вопросы! Ты эти деньги можешь хоть до осени сохранить. Сейчас весна, олифы мало и она дорогая, а осенью после сбора урожая подешевеет, и на две копейки тогда купишь у меня вполовину больше олифы.
Тут народ взбудоражено зашумел от таких новостей. Папырь под шумок припрятал деньги и быстро уходя, сказал мне на прощанье, собираясь уходить: