Гремислав принялся задумчиво оглаживать свою сальную бороду, но добро дал.
Сразу после полудня главный наш кавалерист Нерев с отрядом доморощенных всадников отправились по следам гепидов ушедших на юг.
Вернулись всадники на следующие сутки вместе с вечерним туманом, что пробираясь от реки, медленно опускался на уже переставшее дымиться, но все еще разрушенное городище. Самих гепидов они так и не встретили, зато видели следы их прохода в виде сгоревших деревень. Немцы двигались к реке Висла.
Но сейчас Гремиславу было не до каких-то там дурацких гепидов. В светлую голову вождя пришла «замечательная» идея присоединить к себе вольнян вместе с матримониальными планами. Вовремя, ничего не скажешь!
Изначальная цель похода состояла в том, чтобы проконтролировать и не допустить вторжения немцев в драговитские земли. Теперь же Гремислав, видать, возомнив себя Александром Македонским (хотя о таком историческом деятеле он и слыхом не слыхивал) решил присоединить к драговитам всех западных славян.
Вождя поддержал волхв Яролик:
— Гремислав прав! Немцы из разных племен уже не первый десяток лет, начиная с готов, шляются по нашим славянским землям, сея вокруг смерть и разрушения! Побитых вольнян, и прочий люд славянского роду-племени, считаю, обязательно нужно брать под свою руку!
Да и ближников вождя как прорвало, они громко начали соглашаться со словами волхва. Оно и не мудрено! Одно дело вступать в бой с хорошо вооруженными гепидами и совсем другое — пройтись по их следам, присоединяя к сильно приподнявшимся во всех смыслах за последнее время драговитам бросовые вольнянские и иные земли. Серьезного сопротивления разбитые гепидами вольняне здесь уж точно им не окажут. Но они не понимали, что тем самым встают на пути немецкого катка, с регулярной периодичностью исторгавшего из своих чрев все новые и новые волны переселенцев на юг, чья дорога туда шла как раз через эти самые земли.
В принципе я был не против этой идеи, но считал, что делать это надо несколько позже, дабы хорошо, во всех смыслах этого слова, укрепиться на берегах Припяти. К тому же я был уверен на сто процентов, что война с гепидами и скорее всего с окапавшимися в Карпатах у истоков Днестра вандалами прервет наши налаженные торговые связи с готами и возможно с сарматами. Как по мне это было не лучшее и слишком поспешное решение, но Гремислав все мои возражения проигнорировал.
Что касается запланированных свадеб, то надо пояснить, что у славян практиковалось и многоженство и взятие наложниц, поэтому предстоящие повторные свадьбы Градислава, Черна, Ладислава и меня на дочерях племенных славянских вождей чем-то очень особенным и несусветным не являлись. Наоборот, эти браки символизировали переход новых, до недавних пор независимых славянских племен под верховную власть драговитского вождя и его ближайших родственников, составляющих род луговских наследных драговитских правителей.
Прибывшую луговскую дружину в одно из вольнянских городищ из числа непострадавших от гепидов, местные жители встречали торжественно, под визг обеспокоенных свиней и заполошный лай дворовых собак. В центральных воротах тыновой стены столпилось множество народа, как местных жителей, так и приезжих из соседних родов племени. В целом, атмосфера в поселении царила довольно праздничная и непринуждённая. Невооружённым глазом было понятно, что какой-либо провокации вольняне против нас не затевают и камень в запазухе не держат. Оно и понятно, добровольно вольняне на объединение с нами вряд ли бы пошли, а так гепиды по-сути сделали за нас всю грязную работу, нам лишь теперь следовало пожинать плоды их военных трудов.
Здесь двумя невестами должны были повторно оженить Черна и меня. Остальных женихов планировалось «окольцевать» на высокородных невестах из других, перешедших под нашу руку племен. В частности, Ладислава вождь планировал оженить на вислянке, Градислава — на родовитой жительнице одного из племен обитающих в Карпатах, сам же он себе невесту думал выбрать попозже, возможно из полянок.
Поприветствовав местного вождя вместе с привезенным приданным мы, не теряя времени, направились прямиком к домам наших невест. Черн должен был жениться на внучке местного старосты, а я на племяннице вождя.
Сам вольнянский вождь являл собой весьма колоритный персонаж: одноглазый, с багровым шрамом перечеркивающим все лицо, ростом под метр девяносто и весом за сотню кэгэ. Но при всей своей свирепой внешности человеком он мне показался весьма приятным в общении, его лицо то и дело озаряла широкая и искренняя улыбка.