— Так вы и в самом деле думаете, что мне не о чем беспокоиться? — спрашивает для уверенности Гейнц. — И что не легкомысленно сидеть здесь, вместо того чтобы хлопотать о новом месте?
— Глупости! — повторяет Тутти. — Зря ты себе отпуск портишь. Будет у тебя место, не горюй!
Ирма — та ничего не говорит, Ирма теперь часто помалкивает.
— Это от моего состояния, — ответила она ему как-то на его вопрос.
Но когда они перед сном еще идут прогуляться на дюны к сигнальному фонарю, Ирма вдруг прижимает к себе его локоть и говорит:
— Пожалуйста, Гейнц, давай не ждать конца июня!
— Значит, ты все-таки беспокоишься, что у меня нет работы?
— Не в этом дело, — говорит она. — Я за него боюсь. Хоть и не сказать, что боюсь. Но надо же, чтоб все было в порядке, когда он родится!
— Ты права, — говорит он. — Значит, в середине июня.
И оба молча бредут дальше.
Он сказал «ты права», — лишь бы что-нибудь сказать. Удивительные существа эти женщины! Он так и не может понять, о чем это Ирма вечно думает и как она приходит к своим выводам. Она не сомневается, что место у него будет, это он чувствует. Ей и в голову не приходит, что придется сесть на пособие! Она и вообще-то не из трусливых. Но им, видите ли, надо прервать свой отпуск, чтобы, ребенок, родившись, нашел все в полном порядке. Как будто он знает, что такое порядок…
Чудно, право! Уж если этим начинается, не трудно предвидеть, что так оно пойдет и дальше. Что достаточно хорошо для родителей, недостаточно хорошо для ребенка.
— Прежде всего, — поясняет Ирма, — я должна приготовить ему полное приданое. Было бы очень кстати, если б на новом месте тебе платили больше. Пятьдесят марок уйдет на одно приданое. А ведь еще вопрос, удастся ли нам столько выручить за твое радио!
Вот оно, вот оно! Безработица и страх перед жизнью, психоз рентной марки и детское приданое, повышенное жалованье и безоговорочное решение продать его радио — и все это надвигается со всех сторон! А он еще боится того, что ничего не боится! Да, он уже боится, в самом деле боится — того, что на него вот-вот свалится! И тут уж между ним и его неверной судьбой не стоит ничего, кроме веры в себя, того беспечного оптимизма, который у берлинца выражается словами: не горюй, Гейнц! Перемелется — мука будет!
5И вдруг все обошлось на удивление гладко! Уже в Штральзунде Гейнц накупил берлинских газет, и, пока поезд все ближе подвозил их к обнищалой, голодной столице, он изучал объявления.
— Вот это как раз для меня, Ирма! — воскликнул он и показал ей объявление, где банкирский дом «Хоппе и К°» сообщал, что ему требуются молодые энергичные бухгалтеры с представительной внешностью. Являться для переговоров во второй половине дня — с трех до пяти.
— Много же ты о себе воображаешь, — не преминула съязвить Ирма. — Подумаешь, какой энергичный, а главное — представительная внешность…
— «Хоппе и Компания» — впервые слышу, — размышлял Гейнц вслух. — Ну, да там видно будет… На всякое дерьмо я тоже не польщусь.
И все же, как ни странно, он отнесся к объявлению с полным доверием и в волшебном плаще доверия вступил под своды «Хоппе и К°» на Краузенштрассе. Для всякого, кто знает банки, похожие на храмы, естественно было бы поморщиться при виде такого прокуренного, загаженного помещения. Но когда человек в такое время ищет места…
— Места? — отозвался молодой клерк за стеклянной перегородкой. — Какого вам еще места? Все места давно заняты. Вы что, с луны свалились?
— Я только сегодня приехал, — сказал Гейнц с твердым намерением не дать себя отшить. — На морские курорты газеты приходят с дневным запозданием.
— Ах, вы к нам прямехонько с курорта? А не перекупались ли вы в море? Что-то, я смотрю, вы больно фасоните!
И оба обменялись понимающей улыбкой.
— Вам тоже пальца в рот не клади!
— На том и держимся, приятель, на том и держимся — особенно в такой лавочке, как эта. Но мы с вами, кажется, знакомы. Уж не служили ли вы у…
— Ясно, служил. Как же! Статистика экспорта.
— Разрешите представиться! Менц! Эрих Менц! Фонды!
— Гейнц Хакендаль…
— Тоже попали под сокращение? Жаль, здесь все заполнено. Я с удовольствием похлопотал бы за старого коллегу.
— Чем же вы занимаетесь? — Гейнц с удивлением смотрел на пятерых служащих, рассевшихся за стеклянной перегородкой и, по-видимому, скучавших без дела.
— Чем занимаемся? Да, пожалуй, ничем.
— И еще людей берете?