Должно быть, думал он, так безмерно ненавидишь только то, что когда-то безмерно любил!
И снова мелькает мысль: а не лучше ли убежать от решения? Оснований у него достаточно — Ирма, уж верно, заждалась!
А вот и его черед идти к советнику уголовной палаты, — теперь он уж не убежит, эту возможность он упустил, но остается еще одна возможность — промолчать о брате (а потом ему позвонить).
— Ну-с, — сказал багроволицый толстяк, ознакомившись с кратким протоколом. — А теперь расскажите мне это своими словами…
Гейнц рассказал ему все, что было занесено в протокол, и больше ни слова.
— И это все, что вам известно?
Гейнц поспешно кивает.
— Тут чего-то недостает, — говорит толстяк. — Вам лучше моего известно, что это далеко не все.
Гейнц делает вид, что не понимает.
— Кого-то вы покрываете, — говорит дружелюбно бульдог. — Кого-то вы хотите выгородить. — И с улыбкой: — Видите ли, когда так долго сидишь на этом месте, вырабатывается известный нюх — тут нет ничего удивительного. А у вас и вообще-то отсутствует связующее звено, неясно, как вы напали на бега…
— Просто я поразмыслил… — говорит смущенно Гейнц.
— Разумеется, вы поразмыслили! — говорит толстяк, вставая. — Прощайте, молодой человек, советую вам забыть сюда дорогу. Есть яйца, не разбивая скорлупы, мы еще не научились, да и вы вряд ли научитесь. Мир насквозь прогнил, от него разит, как от огромной навозной кучи, и, если каждый из нас станет прибирать к сторонке свою горсточку навоза, никогда мы с навозом не покончим… До вашего Хоппе мы шутя доберемся, я уже смекнул, кто это — некий счетовод, сбежавший из магазина с хозяйской кассой. А вот ваша личная пригоршня навоза могла бы меня заинтересовать. Однако, как сказано, у нас и без того работы невпроворот, и, если вам неохота быть настоящим мужчиной, если вы предпочитаете быть мокрой курицей, — милости просим, кушайте на здоровье! В конце концов, это ваше дело!
Каждый из этих брошенных Гейнцу грубых упрёков резал его, словно по живому. Но вот краснолицый снова сел за стол и углубился в свои бумаги с таким видом, словно облаянного посетителя здесь уже и в помине не было.
— Господин советник! — негромко обратился к нему Гейнц.
Тот читал, перелистывая страницы, и не слышал.
— Господин советник! — повторил Гейнц громче.
— Что такое? Вы еще не ушли? Рискуете нажить плоскостопие, юноша!
— Господин советник!
— Да уж ладно, выкладывайте! Но только не заметать следов, а то и слушать не стоит!
И Гейнц ринулся вперед, не заметая следов…
— Опять вы не то говорите, — сказал толстяк недовольно. — Цилиндр, портфель и бинокль — это еще не наводящие указания. Вы, видно, до тонкости разбираетесь в братских чувствах, но это никакое не доказательство.
Он что-то недовольно мычал и ворчал про себя. А потом спросил:
— Вы, может, позвонить ему собирались, а? Нуте-ка, где его телефон? Покажите!
Гейнц показал.
— Отлично, — сказал советник. — А сейчас вы убедитесь, какой мы здесь, на Алексе, отзывчивый народ: вы можете отсюда, по моему аппарату, позвонить вашему уважаемому братцу и сообщить, что — ну, скажем, через полчаса — к его другу Хоппе нагрянет полиция, можете даже ввернуть словечко насчет бегов, — словом, действуйте так, словно вы в укромной телефонной будке…
Человеческое сердце странно устроено. Теперь, когда ему это было предложено, когда он мог это сделать с разрешения полиции, Гейнц ни за что не хотел позвонить брату. С содроганием отпрянул он от протянутой ему трубки, ему страшно было услышать в ней голос Эриха…
— Ну что же вы, молодой человек? — спросил советник. — Опять жеманитесь! Думаете, вас завлекают в ловушку? У меня нет таких намерений. Буду с вами откровенен, а потому знайте, что мои сотрудники уже находятся у «Хоппе и K°», и, если бы ваш короткий, хотя и — увы — запоздалый звонок был услышан вашим братцем, это дало бы нам неоспоримое доказательство…
Опять то же самое: от одного решения вас неотвратимо толкают к другому — и отступать невозможно. Достаточно тяжело уже то, что он выдал брата против отцовой воли. Но еще и самому заманить его в ловушку, чтобы его, Гейнца, голос послужил тому приманкой — нет и еще раз нет!
— По-моему, это ужасная мерзость! — сказал он с отчаянием.