Она сделала нетерпеливое движение, но одумалась и ничего не сказала.
— Если уж про что не охота говорить, Эвхен, — продолжал отец, — значит, дело дрянь. А что у тебя не все в порядке, я давно замечаю. Для этого не надо было мне ломиться в веселый дом, я и без того знаю…
— Послушайте, вы, старичок… — раздался наглый голос молодого человека. (Голос, какого и следовало ожидать при такой жирной заднице, отметил про себя Хакендаль.) — Вы заявляетесь сюда, хоть вас никто не приглашал, и фасоните с таким видом, будто вы здесь самый главный…
— А ты засохни, мальчик, — отрубил Хакендаль, не повышая голоса и не удостаивая поганца взглядом. — Я говорю с дочерью, и нечего тебе промеж нас соваться. Но послушай, Эвхен, — продолжал он не тише и не громче и вместе с тем каким-то совсем другим голосом. — Не к чему ворошить былое, ты права. Что было, то сплыло. Но так уж получилось, что внизу у меня Сивка, так что едем-ка со мной. Я тебя прокачу с ветерком по первому разряду, задаром довезу до самого дома…
Девушка стояла все так же неподвижно и только на одну неуловимую секунду глянула, как показалось Хакендалю, на своего спутника.
— Нечего смотреть на этого поганца, Эвхен, — продолжал он. — О таком поганце и думать не стоит! Кто с порядочной девушкой идет в такой дом, да еще среди бела дня, о том и думать не стоит. А ты — порядочная девушка, Эвхен, да и все дети у меня порядочные, все, как один, и ты это знаешь, Эвхен!
Теперь он был даже непрочь, чтобы поганец в углу подал свой наглый голос, он бы ему влепил как следует! Но поганец вел себя точь-в-точь как все эти задастые сутенеры, когда они чуют опасность: боялся раскрыть рот. А Эвхен, его любимица Эвхен, стояла все так же неподвижно!
— Ну же, дочка! — продолжал отец уговаривать. — Надевай пальто и айда! Она покачала головой.
— Слишком поздно, отец!
— Слишком поздно! — попытался он рассмеяться. — Глупости ты говоришь, Эвхен! Да сколько тебе лет? Всего двадцать? Какое же это поздно? Недаром отец тебя учил: железным надо быть!
— Ничего не выйдет, отец! Я в себе не вольна… Он, — и она мотнула головой, — он может в любую минуту засадить меня в тюрьму. Я украла, отец…
У старого Хакендаля лицо налилось кровью, а потом постепенно стало серым. Он хотел было встать и подойти к молодому человеку, но махнул рукой и так и остался сидеть.
Через некоторое время он сказал с усилием:
— Ну ладно, ты что-то украла, Эвхен. Не думал я, что кто-нибудь из моих детей скажет: «Я украл, отец!» — а я и с места не сдвинусь. Но, должно быть, в самом деле настало другое время, — что ни говори — война! — хоть я этого не понимаю, Эвхен, душой я этого не понимаю! Видно, и правда времена переменились, переменился и я…
Он растерянно смотрел на нее. А потом снова:
— Ну, ладно, так вот я сижу и говорю тебе: ты что-то украла, Эвхен. Ну что ж, давай поедем не домой, поедем в отделение. Я буду с тобой, Эвхен, и ты им прямо расскажешь все, что этот поганец про тебя знает. И — ну, что ж — ты отсидишь свой срок…
Голос у него пресекся, но уже через минуту он овладел собой:
— Никогда б я не подумал, что мне придется сказать такое. Но я, не кривя душой, говорю тебе, детка, даже порядочный человек может попасть в тюрьму. Даже у порядочного человека может быть минутка слабости. С каждым может стрястись беда. Этот поганец, — показал он пальцем, — это и есть твоя беда! Ты можешь снова стать порядочной, Эвхен!
Она не спускала глаз с его губ.
— А потом, отец, когда все будет позади — и тюрьма и остальное, — что потом?
— Потом ты вернешься к нам, Эвхен! — воскликнул он. — Ты и не знаешь, как мы стосковались по тебе! Ведь это же не наша Эва — та, что жмется по углам и боится слово сказать, — а как хорошо ты, бывало, поешь! Будь спокойна, дочка, все у нас будет, как было когда-то!
— Никогда! — сказала она и тряхнула головой. — Слишком поздно! Слишком я в этом увязла…
— Ну что ты заладила — поздно да поздно, Эвхен? Тебе всего двадцать лет…
— А тем более к вам вернуться! Ведь я тебя знаю, отец, ты не способен по-настоящему забыть и простить. Ты так и будешь на меня коситься, даже и через двадцать лет!
— Это ты зря говоришь, Эвхен, я ведь и Эриху все забыл и простил…
— Вот видишь, отец! Ты сразу же вспомнил Эриха. Ты подумал: сын — вор, почему бы и дочери не быть воровкой? Ничего ты не можешь забыть!
— Чепуху ты городишь, Эва! — воскликнул Хакендаль. — Плохо же ты меня знаешь! Разве я сейчас с тобой не по-хорошему говорил? Разве я упрекнул тебя хоть словом?