— Зачем? — переспросил он и усмехнулся: — Потому что в нашу третью ночь я сказал тебе, что я человек, а не жеребец. Вот зачем.
Она не ответила. Постепенно стало светлее. Луна поднялась высоко над горами и как будто замешкалась, не зная, стоит ли повиснуть над морем. Штайнер вынул из кармана солдатскую книжку и принялся листать ее. Наконец он извлек из нее листок бумаги и расправил его у себя на колене. Затем зажег фонарик. Анна с тревогой наблюдала за его действиями. Когда он наклонился над бумагой и начал что-то писать огрызком карандаша, она спросила:
— Ты пишешь мне письмо?
Ее легкомысленный тон прозвучал фальшиво. Штайнер ничего не ответил и продолжал писать. Перечитав написанное, он удовлетворенно кивнул.
— Пойдет! — одобрил он и положил листок и карандаш ей на колени. — Подпиши!
— Что это?
— Твое признание. Я хочу, чтобы ты подписала его.
Она вскочила со скамейки и попыталась убежать. Он двумя прыжками догнал ее. Она принялась наносить ему удары кулаками. Ее реакция вызвала в нем ярость и заставила обойтись с нею жестче, чем он предполагал сначала. Штайнер втащил медсестру в море, зайдя туда по колено, и сунул ее голову под воду. Затем быстро вытащил ее за волосы и спросил:
— Будешь подписывать?
Анна закашлялась, жадно хватая ртом воздух. Когда он подтащил ее к скамье и усадил, она уже совершенно не сопротивлялась. Он сунул ей в руки бумагу и карандаш и посветил фонариком в лицо. С ее волос на лоб и руки ручьями стекала вода.
— В этом не было необходимости, — пояснил Штайнер. — Ты могла бы избавить себя и меня от этой неприятной процедуры. В постели ты брала надо мной верх. Здесь же все наоборот. Если ты не подпишешь, я снова макну тебя в воду и на этот раз оставлю тебя там навсегда, поверь мне. — Анна дрожащими руками подписала бумагу. Забрав у нее листок, Штайнер спрятал его вместе со своей солдатской книжкой в карман и снова посветил на нее фонарем. — Теперь можешь идти.
Она даже не пошевелилась.
— Можешь идти! — резко повторил он.
Медсестра неуклюже встала.
— Ты за это еще ответишь, — каким-то бесцветным тоном произнесла она.
Штайнер кивнул.
— Господи, что же мне делать? — запинаясь, проговорила Анна.
Штайнер пожал плечами. Она медленно отвернулась и пошла прочь. Он наблюдал за ней. Мокрая юбка прилипла к ногам, голова опущена, плечи подергиваются. Штайнер не испытывал к ней ни капли жалости. Он неподвижно стоял, глядя на море. Затем достал из кармана листок бумаги и поднес к глазам. Несмотря на корявый почерк, имя он все-таки разобрал. Анна Бауманн. Его поразило, что он никогда не знал ее фамилии. На мгновение замешкавшись, он разорвал листок на мелкие клочки и бросил их в воду. Они какое-то время плясали на волнах, а затем исчезли из вида. После этого Штайнер отправился домой. Ему вспомнилась фраза, которую он когда-то вычитал: человек, который не умел прощать, перенес свое несчастье на собственную тень. Он думал об этом, ложась спать, но так и не смог понять истинного значения этих слов.
На следующее утро он снова отправился в город и на улице увидел идущую в его направлении медсестру по имени Гертруда. Штайнер сразу узнал ее и перешел на ту сторону, по которой она шла. Когда она также заметила его, ее шаг заметно замедлился. Похоже, ей не хотелось встречаться с ним.
Он загородил ей путь и сказал:
— Жаль, что сейчас я встречаю вас не в первый раз.
Гертруда остановилась. Когда она заговорила, ее голос прозвучал холодно и отстраненно:
— Вам следует принимать жизнь такой, как она есть. Сделанного уже не вернуть и не повторить снова.
В дневном свете ее лицо казалось совсем другим — еще более привлекательным. Штайнер только сейчас понял, что она красива, более того, прекрасна. Он почувствовал, что не знает, куда девать собственные руки, и поспешил засунуть их в карман.
— Возможно, вы правы, — согласился он. — Но то, что сделано, способно приобретать большее или меньшее значение, тут все зависит от нашего желания.
Она решительно качнула головой:
— Я вижу вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они могут показаться позднее.
Он с удовольствием слушал ее голос и улыбнулся:
— Вы человек с принципами. Но, признайтесь, неужели вам не хочется взглянуть на нашу первую встречу под другим углом?
— Я говорила в самом общем смысле, — все так же холодно ответила Гертруда. Ее лицо слегка покраснело, как горный ледник в лучах утреннего солнца.
— Если бы я был женщиной, — добродушно произнес Штайнер, — то никогда не занимался бы обобщениями. — Произнеся эту фразу, он поспешил сменить тему: — Что касается пльзеньского в вашей столовой, то оно выше всяческих похвал. Я собирался вечером заглянуть туда. Вы там будете?