Такое изощренное, многословное вступление разожгло любопытство Дорна. Пытаясь разглядеть в темноте выражение лица собеседника, он сказал:
— В любом случае можешь сказать мне, что у тебя на душе.
— Об этом трудно говорить, — запинаясь, произнес Ансельм. — Понимаешь, я тоже католик. Может, ты и не слишком высокого мнения обо мне, если, конечно, судить по моим рассказам о женщинах.
Дорн покачал головой.
— У всех нас есть свои слабости, — тихо сказал он.
Ансельм кивнул, явно обрадованный словами товарища.
— Видишь, мы с тобой можем понять друг друга. Однако все не так плохо, как могло бы показаться. Ну, ты понимаешь, иногда бывает так, что порой и прихвастнешь. — Он усмехнулся. — Конечно, я в этом все-таки преуспел, не стану скрывать, но так уж получалось. Ведь все мы люди. — Молчание Дорна воскресило его былую неуверенность. Он откашлялся и, понизив голос, произнес: — Не знаю, способен ли женатый человек понять меня. Но когда парень достигает определенного возраста и не имеет возможности жениться, ему чертовски трудно совладать со своей страстью к женщинам.
— Конечно, трудно, — согласился Дорн, опустив глаза.
Ансельм придвинулся к нему чуть ближе и произнес едва ли не умоляющим тоном:
— Я хочу, чтобы ты поверил моим словам. Я всегда с радостью ходил в церковь и на исповедь, но после того, как у меня появилась первая девушка, мне показалось, что в религии больше нет смысла. Я дважды в этом исповедовался. Господи, ты бы слышал, как эта свинья, священник, выпытывал у меня подробности и все время твердил о моей безответственности и греховной сути сластолюбия. Он представлял это как величайшую измену христианству, и после этого я перестал ходить в церковь, потому что больше не видел в этом никакой необходимости. — Ансельм замолчал и беспокойно посмотрел на Дорна, по-прежнему стоявшего с опущенной головой. Тема разговора была для него явно в новинку.
Дорн положил руку на плечо Ансельму:
— Ты должен знать, насколько ты силен.
Ансельм презрительно рассмеялся:
— Чего стоит моя сила, если я не могу спать по ночам и схожу с ума, когда вижу женщину. Я много думал об этом, честно тебе говорю. Было бы здорово, если бы я мог сказать тебе, что через год-два женюсь и у меня будет свой дом. Но даже в таком случае я не перестал бы терзаться из-за моих мыслей. Мое тело нуждается в женщине, и когда у меня нет такой возможности, я просто схожу с ума.
Дорн вздохнул. Без особой уверенности в голосе он произнес:
— Человеческое тело найдет способ совладать с этим.
— Знаю, — отозвался Ансельм. — Однако следует признать, что потом бывает только хуже. Когда ты добиваешься того, о чем мечтал ночью, то на следующее утро ходишь как в воду опущенный. Кроме того, — в его голосе прозвучали пренебрежительные нотки, — скажи, о чем ты мечтаешь? О рае? Или, может быть, об аде? Нет, — он энергично затряс головой. — Ты счастлив, что тебе не нужно на исповеди рассказывать о своих снах. Все это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Дорн понимал, что Ансельму не стоило затевать с ним этот разговор. Он закурил и задумался о том, как много людей утратили связь с церковью по такой же причине. Он знал, что Ансельм в эти секунды не сводит с него глаз, и поэтому пожал плечами.
— Я не могу помочь тебе, — тихо произнес Дорн. — Я довольно рано женился и могу лишь сочувствовать тебе, однако полностью понять твои чувства я не в состоянии.
— Но ты же изучал философию, — беспомощно возразил Ансельм.
Дорн жалко улыбнулся:
— Верно, изучал. Но с твоей проблемой тебе лучше обратиться к священнику. Он сможет более разумно обсудить это с тобой, чем я. Попытайся поговорить с дивизионным капелланом. Это человек, который, что называется, твердо стоит обеими ногами на земле. Расскажи ему все, и он не осудит тебя, а наверняка наставит на путь истинный.
— Хватит с меня священников, я ими сыт по горло, — с отвращением произнес Ансельм.
— Тебе не стоит так говорить, — мрачно ответил Дорн. — Скорее всего, тебе в свое время попался служитель церкви, который был слишком строг в своих суждениях. Не все священники такие, как он. Если ты испытываешь потребность снова найти дорогу к храму, то она всегда открыта для тебя. Но во имя Бога ты должен отказаться от каких-либо предрассудков.
— Я подумаю, — пообещал Ансельм. — Ты идешь спать?
— Нет, я немного посижу здесь.
Ансельм попрощался с ним и ушел. Дорн снова вздохнул. Выбросив окурок, он еще долго сидел под ночным апрельским небом. Что же делать? Может, действительно стать офицером? Чем дольше он думал об этом, тем труднее было принять решение. Ему вспомнилось последнее письмо жены. В нем говорилось, что волноваться не о чем, что дома все в порядке. Дом… Он сцепил на колене руки и поднял голову к небу. Дом, произнес он про себя, и его глаза наполнились слезами. Было уже далеко за полночь, когда он отправился спать.