Он по-прежнему думал о пополнении, сидя за столом в своем блиндаже и рассеянно наблюдая за тем, как Фабер пытается ножом разрезать на мелкие части скудный кусок пайковой колбасы. Его большое серьезное лицо с крупным носом, раздвоенным подбородком и тонкими губами выражало полную самоотдачу тому делу, которым он занимался. Ножом бывший лесоруб действовал так, как будто выбирал место на дереве, прежде чем нанести по нему очередной удар топором. У него были темно-голубые, как лесные озера, глаза. Перевода Фабера из 3-й роты во 2-ю удалось добиться, лишь сломив нешуточное сопротивление лейтенанта Гауссера. Гауссеру очень не хотелось отпускать хорошего пулеметчика, и лейтенанту Мейеру пришлось приложить немалые усилия, чтобы получить его согласие. Позднее Мейер сказал Штайнеру, что если ему в будущем понадобится солдат, то он лучше сходит за линию фронта и захватит пленного, чем станет просить других офицеров о такой услуге. В конечном итоге перевод Фабера благополучно осуществился, и он стал пулеметчиком 2-го взвода.
В блиндаже находились пять человек. Они лежали на койках и спали, громко храпя. Из пяти солдат единственным «стариком» из штайнеровского взвода был Керн. Мааг и Пастернак попали в отделение Крюгера и спали в соседнем блиндаже. Голлербах и Шнуррбарт поселились по соседству вместе с четырьмя солдатами из пополнения. Хотя теперь во взводе насчитывалось более тридцати человек, «старики» были не в восторге от прибытия новых солдат. Это означало, что их разлучат, переведя в разные отделения.
Голлербаху хотелось остаться вместе с Маагом и Пастернаком, но Штайнер заявил, что было бы несправедливо оставить желторотых новобранцев без опытного фронтовика. В любом случае, как саркастически заметил Крюгер, через пару недель целый батальон можно будет разместить в одном блиндаже.
Между тем Фабер наконец справился с колбасой и вытер жирные пальцы о штаны. Подняв голову, он перехватил устремленный на него задумчивый взгляд Штайнера.
— Мало от них толку, — лаконично заметил он.
Штайнер немного рассеянно посмотрел на него и кивнул:
— Знаю, но чего еще было ожидать от них? Эти младенцы выбрали неудачное время для прогулки на передовую. Всего четыре недели подготовки — и сразу во фронтовой котел. Боюсь, что у нас еще будут неприятности с ними.
— Я того же мнения, — согласился Фабер. — Даже дерево должно научиться сгибаться в нужном направлении. Иначе оно сломается в первую же бурю.
Штайнер усмехнулся:
— Ты всегда сравниваешь все с деревьями?
— Почти всегда, — невозмутимо ответил бывший лесоруб.
Штайнер вытащил пачку сигарет и протянул ее Фаберу:
— Куришь?
— Нет.
— Как знаешь, — пожал плечами взводный и закурил.
Он уже несколько раз беседовал с Фабером и знал, что у его родителей небольшая ферма неподалеку от Санкт-Блазиена, однако его новый пулеметчик был настолько немногословен, что больше ничего не удалось узнать от него. Лишь однажды Фабер немного открылся ему. Они разговаривали о деревьях, а это была, пожалуй, единственная тема, которая была ему знакома и небезразлична. Вспомнив об этом, Штайнер снова затронул ее:
— Я не отношусь к числу тех, кто умеет слышать, как растет трава, а что касается деревьев, то знаю лишь то, что они красивы и годятся для того, чтобы делать из них пиломатериалы. Я был бы не прочь узнать о них немного больше.
Лицо Фабера по-прежнему сохраняло бесстрастное выражение. Он положил свои огромные руки на стол и сказал:
— Когда дело касается деревьев, то всегда можно узнать о них немного больше. У меня на родине жил человек, которому захотелось узнать, сколько в лесу деревьев. Он пожелал узнать точное их количество и принялся пересчитывать их.
— Он пересчитывал деревья в лесу? — удивился Штайнер.
— Именно. Взял кисть и ведро с известкой и отправился в лес. Каждое дерево он помечал белым крестом.
— Он был сумасшедший.
Фабер отрицательно покачал головой:
— Этот чудак жил на пенсию, и ему было шестьдесят пять лет, когда он начал эту работу. Более пятнадцати лет он ходил по лесам, рисуя крест на каждом новом дереве.