Стычка с русскими явилась неожиданностью для обеих сторон. Внезапно склон начал уходить к северу. Добежав наконец до вершины, Штайнер со своими солдатами застыл на несколько секунд, отказываясь поверить в то, что предстало их взгляду. Крутой склон у них под ногами был, как и все вокруг, изрыт оспинами воронок. И почти в каждой из них спрятались русские. Они лежали бок о бок, ведя огонь по незримому врагу, который, судя по всему, занимал позиции еще ниже по склону. Зрелище было совершенно фантастическое: вражеские спины на фоне дыма. Неудивительно, что оно повергло немецких солдат в растерянность. Они замерли на месте, выстроившись цепью на гребне горы. Затем краем глаза Штайнер заметил, что Фабер едва ли не с благоговейным трепетом установил пулемет и пригнулся, приготовившись открыть огонь. Другие солдаты тоже словно очнулись от сна. Стоило Штайнеру поднять руку, как, нарастая с каждой минутой, воздух тотчас наполнил треск ружейной стрельбы и стрекот пулеметов. Штайнер также успел заметить, что залегшие в окопах русские обернулись, в ужасе глядя на гребень горы. Немного ниже под ними развевался белый флаг. Штайнер, не глядя, выпустил очередь — им владело пьянящее чувство, которое даже не имело названия. Охваченный им, он не стал искать себе укрытия. Когда же мощным ударом его развернуло на девяносто градусов, он даже не понял сразу, что это значит. Смысл дошел до него лишь тогда, когда он выпустил из рук автомат, а до его слуха донесся тревожный крик. Он пошатнулся, с перекошенным от боли лицом рухнул на колени и схватился за правое плечо. Крюгер тотчас подскочил к нему. Он испуганно нагнулся над Штайнером и что-то прокричал, но его крик потонул в треске выстрелов. Затем к ним подбежали Голлербах и Керн. Они оттащили раненого на несколько метров в сторону и осторожно положили на землю.
— Больно? — озабоченно поинтересовался Крюгер. Штайнер покачал головой. Нужно было как-то успокоить товарищей.
— Ранение в мягкие ткани или что-то вроде того, — произнес он, глядя на плечо, где медленно расплывалось темное пятно. Боль была терпимой; куда хуже было то, что верхняя часть тела словно онемела.
Солдаты его батальона, находившиеся впереди, куда-то пропали, словно их снесло ветром вниз по склону. Затем он вспомнил, что его долг — вести их за собой в атаку. Не успел он произнести и слова, как откуда-то снизу донеслись ликующие крики.
— Ну, мы им поддали! — довольно воскликнул Крюгер и бросился вперед, туда, где за пулеметом по-прежнему лежал Фабер и всматривался вниз по склону. — Там наши из третьего! — крикнул он, обернувшись назад. — Видел бы ты, как иваны поднимают руки вверх!
Какое-то время спустя он вновь вернулся к Штайнеру.
— Потерпи, сейчас мы отправим тебя на перевязочный пункт. Но сначала нужно проверить, что там у тебя.
Он осторожно снял с товарища китель и взрезал пропитавшуюся кровью ткань.
— Плечевое ранение, — вынес он вердикт. — Пуля наверняка застряла в тканях. Будем надеяться, что кость не задета.
С этими словами Крюгер наложил на кровоточащую рану временную повязку. Лицо Штайнера посерело от боли, однако он нашел в себе силы подняться на ноги. Пока Крюгер и Керн вели его, поддерживая с обеих сторон, Голлербах подобрал свою скатку, перекинул через плечо русский автомат и поспешил вслед за ними. Так как подставлять себя под пули на обратном пути им не хотелось, они осторожно начали спускаться в том месте, где другие солдаты были заняты сбором пленных. Через несколько минут они уже были на командном пункте 3-го батальона. Лишь тогда они заметили, что Фабер шел вслед за ними.