— Вы можете сесть, — повторил Штрански с некоторым раздражением.
— Если только это ваш приказ, — ответил Штайнер.
— Что ж, считайте, что это приказ.
Штайнер нехотя выдвинул стул и сел. Штрански поставил керосиновую лампу на стол таким образом, чтобы самому остаться в темноте.
— Надеюсь, вы помните наш последний разговор, — произнес он, небрежно закидывая ногу на ногу.
Штайнер молча кивнул.
— В результате полученного вами ранения, — продолжал тем временем Штрански, — мы не смогли его завершить. Я же привык доводить дело до конца, что намерен сделать и сейчас.
Штрански говорил совершенно бесцветным тоном.
— Вы еще молоды. Вот почему я готов простить вам ваше поведение. Однако я сделаю это лишь в том случае, если вы признаете, что я был терпелив с вами.
— Вы имеете в виду тот случай, когда я поменял автоматы?
Штрански нахмурился.
— История с автоматами это лишь малая часть того, что я имею в виду, — произнес он. — Когда я разговариваю с вами, то исхожу из того, что вы не утратили способности мыслить.
На это Штайнер лишь пожал плечами:
— В таком случае вы слишком хорошо обо мне думаете. Но сейчас не об этом. Есть вещи, о которых принято говорить как мужчине с мужчиной, а не как начальнику с подчиненным.
Штрански испытующе посмотрел на него.
— Что ж, не удивлюсь, если вы так думаете, — произнес он с натянутой улыбкой, — но даже если мы закроем глаза на мое звание, этот разговор все равно останется разговором между неравными людьми. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что в гражданской жизни делается различие между просто людьми и личностями. Или вы об этом никогда не задумывались?
Штайнер закусил губу. Так вот ты куда клонишь, подумал он. Судя по всему, Штрански задался целью его унизить. В ответ он попытался придать голосу самую невинную интонацию:
— Я как-то не привык размышлять на подобные темы. Думаю, вы сумеете объяснить мне это различие.
— Попробую, — ответил Штрански и сложил на груди руки. По всей видимости, его лицо, с посеребренными сединой висками, и было призвано являть собой живой портрет этой самой выдающейся личности.
— Разница заключается в моральном и интеллектуальном превосходстве и происходит, хотите вы это признать или нет, из классовых различий. Тот, кто вырос в грязи, за исключением редчайших случаев, так в ней и останется, поскольку такой человек не привык воспринимать грязь как грязь. Надеюсь, это вам понятно?
Штайнер отрицательно покачал головой.
— Не согласен, — произнес он. — Мой жизненный опыт дает мне основания говорить, что талант, умение тонко чувствовать, сильный характер — это отнюдь не привилегия правящих классов. Если я правильно помню, отец Канта изготавливал седла, а отец Шуберта был бедным школьным учителем. Прошу простить меня, если полученное мною скудное образование мешает мне добавить к этому списку еще не один десяток имен. В восемнадцать лет я был вынужден сбросить с плеч школьный ранец и взять в руки лопату, дабы копать в земле никому не нужные ямы, вместо того чтобы развивать в себе личность.
Он говорил быстро, едва слышно. А потом вообще умолк, устремив взгляд мимо Штрански куда-то в темноту, в дальний угол помещения. Штрански ответил не сразу.
— Речь шла об общих понятиях, — наконец возразил он.
— Она и сейчас идет об общих понятиях, — негромко произнес Штайнер. — Я даже сказал бы, что полезные растения и сорняки произрастают на одной и той же земле. Или в Восточной Пруссии все по-другому?
Батальонному командиру было все труднее сохранять учтивость.
— Могу я спросить у вас, к какой категории вы относите лично себя?
Это уже был открытый вызов — то есть именно то, чего так опасался Штайнер. Он даже выпрямился на стуле.
— Насколько я понимаю, этот разговор предполагался как разговор об общих понятиях. Прежде чем перейти на личности, я бы хотел уточнить один вопрос.
— Что именно?
— Давайте вернемся к самому началу. Наш с вами разговор — это разговор между двумя людьми или между начальником и подчиненным?
— Не вижу причин, почему я должен дополнительно класть на чашу весов свое звание, — высокомерно парировал Штрански.
Штайнер удовлетворенно кивнул. Неожиданно он ощутил примерно тот же восторг, что и шахматист, который видит, что выигрывает партию.
— В таком случае, — негромко ответил он, — я имею полное право не отвечать на ваши бестактные вопросы.