— К чему так доводить себя? — спросил тот.
Брандт ответил ему отсутствующим взглядом.
— Вам следовало либо не обращать внимания на его выходку либо наказать за нее, — продолжал тем временем Кизель. — Вы непоследовательны. Можно вырастить тигра, но при этом не стоит ждать от него благодарности. Этот тип непредсказуем. Сказать по правде, у меня дурные предчувствия.
— Насчет Штайнера?
— Нет, не насчет Штайнера. Насчет Штрански. За последние пять минут я понял, что мне не хотелось бы поменяться с ним местами.
Наконец бледность схлынула с лица полковника, а вместе с ней и написанная на нем растерянность. Брандт кивнул:
— Вы правы.
— В таком случае в ваших интересах немедленно перевести Штайнера в другой батальон либо определить его в штаб полка.
Брандт в очередной раз уставился на свои руки. Когда он наконец поднял голову, лицо его имело каменное выражение.
— Только не это, — медленно ответил он. — Вы сами всего несколько минут назад сказали мне, что пусть лучше все решения берет на себя Провидение. Мне кажется, что это были самые мудрые слова, сказанные вами когда-либо.
— Но теперь не совсем тот случай, — вяло возразил Кизель.
Наконец Брандт окончательно пришел в себя и даже насмешливо улыбнулся:
— Не согласен. Если пытаться починить дыру в паутине, то непременно порвешь ее всю, независимо от того, какие ловкие у тебя пальцы. Так что я предпочитаю не вмешиваться в столь деликатные дела.
С этими словами он встал со стула и принялся расхаживать по комнате.
— Что ж, возможно, я неправильно обошелся со Штайнером, — задумчиво произнес он. — Отношения между начальником и подчиненным предполагают наличие четких границ. Мне же казалось, что в его случае я могу закрыть на это глаза.
— Но почему? — удивился Кизель.
Брандт пропустил его вопрос мимо ушей.
— Бывает трудно подобрать правильный тон, — продолжил он свою мысль. — Мне бы не хотелось, чтобы мои солдаты утратили со мной все точки соприкосновения. И вместе с тем я никогда не стану смотреть сквозь пальцы на все те вольности, какие позволяет себе Штайнер.
— Все зависит от того, насколько человек чуток.
Брандт издал неприятный смешок.
— А вот этого не надо. Если бы я позволил себе так называемую чуткость, мне бы пришлось просить прощения у солдат за каждый отданный мною приказ, оправдываться, что, мол, я здесь ни при чем, это все штаб дивизии! Нет, — он яростно покачал головой, — дело в другом. Именно это другое все время не дает мне покоя. — Полковник остановился перед Кизелем. Лицо его раскраснелось. — И я скажу вам, что это такое, — заявил он неестественно громким голосом. — Это чертов страх, который мы постоянно носим в себе, страх, что кто-то нащупает наши слабости, страх лишиться своего ореола. Вот в чем дело, Кизель. Именно по этой причине мы избегаем любого личного общения с нашими солдатами. Ведь стоит нам обсудить с подчиненным, скажем, наш любовный роман, как это будет сродни тому, как если бы предстали перед ним в одном исподнем. А это значит, что мы больше не сможем приказывать ему сломя голову бросаться на вражеские танки, пока мы сами тем временем увешиваем себе грудь медалями.
— Ну, это не всегда так, — улыбнулся Кизель. — Хотя в целом вы правы. В реальной жизни это не более чем попытка поддержать иллюзию — иллюзию того, будто офицер занимает некое особое положение. Стоит позволить чуть более теплые отношения, как солдат тотчас поймет, что ты уважаешь в нем человека. Тем самым мы вселяем в него уверенность в себе, но вместе с тем рискуем — ведь он может возомнить себя равным. Убрать этот невидимый барьер равносильно капитуляции, — улыбка Кизеля сделалась еще шире. — Мы как актеры, которые не осмеливаются выйти на сцену без грима.
— В отличие от вас, я был не столь резок, — возразил полковник.
— Но именно это вы и имели в виду, — улыбнулся Кизель.
Несколько минут они стояли молча. Наконец Брандт подошел к столу и тяжело опустился на стул. Лицо его было искажено болью, рука прижата к бедру.
— Проклятый ревматизм! Боюсь, что мне никогда от него не избавиться!
— Мы все стареем, — философски произнес Кизель.
Брандт подозрительно посмотрел на него.
— Вы имеете в виду меня? — уточнил он.
— Нет, ваш ревматизм.
И вновь их разговор зашел в тупик Кизель, как ни старался, не мог до конца понять своего начальника. Слишком много было в полковнике противоречий, которым он не мог найти объяснений. Ему вспомнилось, как несколько месяцев назад Брандт доказывал, что его полк состоит не из пешек, а из человеческих личностей. И вот теперь он открещивался от своих же собственных слов. Поэтому Кизель решил копнуть глубже.