— Думается, Штрански совершил ту же ошибку, что и вы, — произнес он. — Он слишком уверовал в себя, когда завел разговор со Штайнером.
— Боюсь, вы не заметили разницу в наших с ним мотивах, — буркнул Брандт.
— Почему же, я о них подумал, — возразил Кизель. — Я догадываюсь, что руководило гауптманом. Он получил хорошую отповедь своему гонору, что, согласитесь, не так-то легко простить. Кстати, мне кажется, что этот гонор — сугубо немецкая черта.
Брандт махнул рукой — мол, полно вам.
— Это чистой воды предрассудок, — раздраженно заявил он. — Мы не хуже других.
— Не хуже, но все равно не такие, как все, — возразил Кизель. — Не стану отрицать, наша страна просто кишит самовлюбленными деспотами, которым для того, чтобы возвыситься в собственных глазах, необходимо взгромоздиться на чью-то спину. Это примерно то же самое, что и невысокая женщина, которая надевает туфли на каблуках. Правда, стоит таким деспотам облачиться в военную форму, как их комплексы тотчас проходят.
— Да вы анархист, — произнес Брандт, но Кизель лишь пожал плечами:
— Чтобы быть анархистом, мне недостает мужества. Я лишь один из многих, кто точно знает, что занимается в жизни не тем, но ничего не может с этим поделать.
— А ничего и не надо делать.
— По крайней мере, не ради других, — согласился Кизель. — Иное дело, ради самих себя. И что вы намерены предпринять относительно Штайнера?
Брандт посмотрел ему в глаза.
— Не кажется ли вам, что это мое личное дело? — довольно грубо ответил полковник. — Зачем вам это нужно знать?
— Ради вас, — честно признался Кизель.
Он ожидал, что Брандт ответит ему очередной резкостью, но этого не произошло. Неожиданно он сжал губы, потянулся в нагрудный карман и вытащил оттуда затертый футляр для хранения писем, из которого, в свою очередь, извлек фото и какое-то время сидел, глядя на него. Наконец, по-прежнему не проронив ни слова, он протянул его гауптману. К великому изумлению Кизеля, это оказался снимок человека в военной форме, который как две капли воды был похож на Штайнера. Лишь при самом пристальном рассмотрении можно было заметить различия. Впрочем, в глаза бросилось и кое-что еще. Впервые Кизель отметил для себя сходство во внешности между Штайнером и полковником. Особенно похожи были глаза. Кизель выронил снимок и вопрошающе посмотрел в лицо начальнику:
— Я не совсем понимаю…
— Ничего удивительного, — ответил Брандт, забирая у него фото. — Это мой сын. Он погиб четыре года назад, в Польше. Когда я впервые увидел Штайнера, то подумал, что свихнулся. Сами видите, сходство поразительное. А еще это упрямство! Надеюсь, вы в курсе, что Штайнер потерял обоих родителей?
Кизель отрицательно мотнул головой.
— Два года назад, в результате несчастного случая. Он лишился родителей, я лишился сына. Ну, а кроме чисто внешнего сходства…
Полковник не договорил. Он умолк и поник головой.
Потрясенный до глубины души, Кизель смотрел на него и ждал. Минута проходила за минутой, но Брандт продолжал сидеть неподвижно, как статуя. Тогда Кизель повернулся и на цыпочках направился к двери.
Солнце ушло за сонное море. Фабер сидел у себя в доме, во второй или в третий раз перечитывая письмо от Барбары. Наконец он аккуратно его сложил и сунул в нагрудный карман, после чего в задумчивости подошел к окну. Взгляд его скользнул от гор к берегу, а сам он тем временем попытался увязать представший его взору город с той информацией, которую сообщала ему Барбара. Источником ее сведений, по всей видимости, был старый школьный учитель из их деревни. Фабер нахмурил лоб. Неужели здесь действительно когда-то жили девяносто пять тысяч человек? Он попытался представить себе это число и удивленно покачал головой. Впрочем, большие заводы, о которых сообщала ему Барбара, никуда не делись — он лично видел их, собственными глазами. Элеваторы, цементный завод, нефтеперерабатывающий… Все они стояли на прежних местах. А вот у берега жизнь, казалось, замерла — никаких рыбацких лодок, никаких кораблей. Даже представить трудно, какое многоголосье царило когда-то на пристани! Теперь порт пуст, словно пересохший родник, а город превратился в каменистую пустыню у подножия гор. Наверно, точно таким же пустым и умолкшим город был бы, опустись он на дно морское. Город без людей. Это все равно что лес без деревьев — нечто такое, что и представить себе нельзя.