— Вы можете воспринимать это лишь как эпизод, — негромко заметил Кизель.
Брандт выразительно покачал головой:
— Такие вещи — не эпизод. Это то, что олицетворяет всю мою жизнь. Высшая ступенька, на которой я мечтал остановиться, и я потратил пятьдесят два года на ее достижение.
Брандт обернулся, упершись ладонями в подоконник. Лицо его было несчастным, однако он улыбался:
— Пятьдесят два года. Я не знаю никого, кто в пятьдесят два начал бы все сначала. Даже если этот человек сжег за собой все мосты.
— Почему же. Есть примеры, — попробовал возразить Кизель, но Брандт его перебил:
— А вот этого не надо. Жить на подачки со стороны государства или пойти в монахи? Нет уж, увольте, это не для меня. Я сыт всем этим по горло, слышите? Сыт по горло.
Гневную тираду полковника прервал телефонный звонок Брандт подошел к столу и снял трубку. Кизель заметил, как он весь напрягся.
— Герр генерал…
Все четверо сидели молча вокруг стола. Шнуррбарт держал в руке потертый футляр для писем и машинально перебирал лежащие в нем листки. Единственное окно в комнате было занавешено куском брезента, чтобы на улицу не пробился ни единый луч света. Подрагивающее пламя свечи заставляло плясать на стене огромные тени. Время от времени снаружи доносилась пулеметная очередь.
— Что нам со всем этим делать? — спросил Шнуррбарт, поднимая голову.
— Можно отдать Фетчеру, — ответил Штайнер. Он с ногами сидел на столе и курил. — Дай взглянуть, — сказал он и протянул руку. Шнуррбарт вручил ему футляр; оттуда вывалилась фотография. Крюгер с интересом подался вперед.
— Это кто?
— Девушка, — ответил Штайнер, поднося фото ближе к свечке, чтобы лучше разглядеть девичье лицо в обрамлении тугих локонов и с застывшей на пухлых губах улыбкой.
— Хорошенькая, — прокомментировал Крюгер. — Интересно, что она будет делать, когда до нее дойдет весть.
— А что, по-твоему, она может сделать? — буркнул Шнуррбарт. — Купит себе черное платьишко посимпатичнее и через две недели забудет о нем.
Фабер укоризненно покачал головой:
— Так нехорошо говорить. Откуда тебе известно, как девушки воспринимают такое?
Штайнер перевернул фотоснимок и прочел написанные по-детски крупным почерком слова на обратной стороне:
— Моему дорогому Курту. Моника.
Как странно, однако, подумал Штайнер. Оказывается, его звали Курт.
— Эй, кто-нибудь из вас знал, что его звали Курт? — спросил он.
— Кого? — не понял Крюгер.
— Маага, кого же еще. Я, например, ни разу не слышал, чтобы кто-то хоть раз назвал его по имени.
— И я тоже не слышал, — признался Шнуррбарт. — А что, его так звали?
— Здесь так написано, — сказал Штайнер.
Крюгер почесал нос.
— Он никогда ничего такого не говорил. Моника. Интересное имя. Напоминает мне кое-кого.
Штайнер положил фотографию назад в футляр и повернулся к Фаберу:
— У тебя остались вещи Керна?
— Нет, они его уже забрали. Он должен быть сейчас в первой роте. Когда я туда ходил, Мааг был единственный, кто еще оставался лежать там.
— Вот гадство! — Шнуррбарт стряхнул с себя оцепенение. — Знаете, чего я никак не могу взять в толк?
Остальные вопросительно посмотрели на него.
— Почему это дело поручили не нам, а первой роте? — Он повернулся к Штайнеру: — Не иначе как ты заодно с Трибигом.
Штайнер нахмурился:
— Согласен, подозрительно. Готов поспорить, что здесь что-то неладно.
— Вот и у меня тоже такое подозрение, — поддакнул Крюгер. — Это ведь работа для смертников — подбирать раненых и убитых. Иваны только и делают, что поливают заводской двор из пулеметов.
— В любом случае атаку отменили, — заметил Шнуррбарт.
— Неужели? — спросил Крюгер и от удивления даже прекратил чесать голову.
— Все ясно как божий день, — ответил Шнуррбарт. — Если бы мы были должны снова идти в атаку, то какой смысл собирать мертвых? Мы ведь могли бы сделать эту работу после того, как заняли завод.
Довод показался убедительным.
— Будем надеяться, что ты прав, — произнес Крюгер. — Мне ой как не хотелось бы вновь туда бежать. Когда русские открыли огонь, я подумал: ну все, нам здесь придет конец.
Стоило ему вспомнить кошмарное бегство через заводской двор, когда вокруг свистели пули, как лицо его омрачилось. Впрочем, не только у него, но и у всех присутствующих.
— Но ведь это чистой воды безумие! — с горечью воскликнул Шнуррбарт. — Что ж, получили, и поделом. Погнали народ под пули, словно мы рабы. Что мешало нам зайти с другой стороны?
— Их стратегия выше нашего разумения, — отозвался Штайнер и погасил сигарету. Он уже было приготовился встать, но в этот момент дверь распахнулась и на пороге вырос Трибиг. Не поднимаясь с мест, все уставились в его сторону. Лейтенант повернулся к Штайнеру: