— Я сделаю все, что в моих силах, — поспешил он заверить своего начальника.
Но Штрански яростно затряс головой:
— Все, что в ваших силах, меня не устраивает. Я жду от вас большего. Вы не должны останавливаться ни перед чем, и чем больше в вас будет дерзости, тем выше я оценю то, что вы сделаете. Но только помните — если, не дай боже, эта история всплывет, я не смогу покрывать вас.
Трибиг задумался. Он был далеко не в восторге от того, что вся ответственность ложится на его плечи. Чем дальше лейтенант об этом думал, тем больше ему становилось не по себе. Увы, Штрански не дал ему времени все как следует взвесить.
— У вас нет причин для беспокойства, — сказал гауптман. Он встал со своего места и, подойдя к лейтенанту, по-отечески положил ему на плечо руку: — Более того, я готов существенно облегчить вам задачу — насколько это в моей власти. Как только вы окажетесь на заводе, возможностей у вас будет не один десяток. Какую из них вы используете, зависит от вас. — В голосе Штрански появились вкрадчивые нотки. — В любом случае, уж если выбирать из двух зол, то меньшее. Мне из надежных источников известно, что всех, кто удерживает этот плацдарм, уже списали в число потерь. Никакой эвакуации не планируется, потому что в ближайшие две недели Крым превратится в мешок с перевязанной горловиной. Русские уже вышли на подступы к Перекопу. И всех, кто сейчас находится южнее Перекопа, постигнет судьба 6-й армии. Вы бы хотели там оказаться?
— Откуда вам это известно? — пролепетал Трибиг побелевшими от страха губами.
— Известно. Один из моих родственников служит при Верховном штабе. Но прежде чем это произойдет, я уже буду на пути во Францию. Франция… — Штрански похлопал Трибига по плечу. — Вы хотя бы знаете, что это значит? Это значит жизнь, Трибиг, будь то Биарриц, или Арашон, или Мон-де-Марсан, или Париж. Подумайте сами. Париж — Нотр-Дам, Елисейские поля, Монмартр… Неужели вы еще раздумываете?
Трибиг посмотрел на раскрасневшееся лицо гауптмана, искаженное едва ли не истерическим экстазом, и сглотнул застрявший в горле комок. Еще несколько секунд, и последние сомнения оставили его. Когда же Штрански принялся расписывать, какая судьба ожидает Трибига, останься тот на плацдарме, лейтенант прикрыл ладонями уши и вскочил на ноги.
— Нет, только не это! — крикнул он и зажмурился.
Штрански довольно наблюдал за его реакцией.
— У вас нет выбора, — спокойно произнес он. — Либо бесславно сгинуть где-нибудь в Сибири, либо пить шампанское во Франции. Что вы предпочитаете?
— Штайнер не вернется, — еле слышно пролепетал Трибиг. — Я полагаюсь на ваше слово, герр гауптман, и надеюсь, что вы возьмете меня с собой во Францию. Но могу я задать вам один вопрос?
— Это какой же?
Их взгляды встретились.
— Почему это для вас так важно? — осмелился наконец Трибиг. — Если вас через несколько дней здесь не будет, какая вам разница, что произойдет со Штайнером?
Возникла короткая пауза. Штрански подошел к окну и задумчиво посмотрел во двор.
— Что будет со Штайнером, — наконец подал он голос, — куда более важно для меня, чем то, выиграем мы или проиграем войну. Но вам все равно этого не понять. Это мое личное дело, Трибиг. А теперь ступайте, иначе опоздаете. И не забывайте постоянно держать меня в курсе событий, для этого у вас есть радиопередатчик.
Штрански подождал, пока Трибиг закроет за собой дверь. Затем снял телефонную трубку и связался с командиром взвода связи. Сообщений от других рот пока не поступало — ни по радио, ни по телефону. Гауптман закусил губу и положил на место трубку. До чего же все опротивело, подумал он.
С того самого момента, когда в тот роковой вечер Трибиг вернулся из штаба полка, гауптмана не оставляло чувство, что он сидит на жерле вулкана. Угроза со стороны командира полка была предельно ясна, и Штрански в течение последующих недель не решился тронуть Штайнера даже пальцем. Ощущение собственного бессилия подчас становилось невыносимым. Ему не оставалось ничего другого, как затаиться и ждать, и вот теперь, похоже, судьбоносный момент наступил. Два метра под землей — вот где место этому Штайнеру. И как только счеты с этим мерзавцем будут наконец сведены, размышлял Штрански, можно со спокойной душой покинуть Восточный фронт, и бог с ним, с Железным крестом. В конце концов, кто, как не Штайнер, виноват в том, что он до сих пор его не получил?
Штрански был настолько погружен в свои невеселые мысли, что даже не сразу услышал телефонный звонок. Услышав его, вздрогнул. Он снял трубку. На том конце провода был Кизель, и гауптман тотчас встревожился. Он внимательно выслушал слова адъютанта полковника Брандта, и лицо его сделалось белым как мел. Что там говорит Кизель? Немедленно отозвать атакующих. Держать оборону, где бы ни проходила ее линия. Ждать дальнейших распоряжений. И, наконец, вопрос: