— На кого же ты хотел учиться?
— На врача. Я хотел стать врачом. Был просто помешан на медицине.
— Но если ты не смог учиться, — задумчиво произнес Пастернак, — то почему же ты не занялся чем-то другим, полегче. Не стал коммерсантом или еще кем-то вроде этого. — Он посмотрел на тщедушное тело Дитца. — Чтобы быть каменщиком, нужно иметь побольше силенки.
— Верно, — мрачно согласился Дитц. Он вспомнил, как сильно уставал, возвращаясь с работы домой. Иногда он сразу валился на кровать и плакал от жуткой усталости. — Когда я окончил школу, мой старик потерял работу. Я стал постоянно ходить на биржу труда, но без всякого успеха. Однажды я попытался устроиться в одну контору, но меня туда не захотели взять. И это несмотря на то, что я хорошо учился в школе и у меня были приличные оценки.
Пастернак сочувственно кивнул, и Дитц ответил ему благодарным взглядом.
— Было тяжело, — продолжил Дитц. — Казалось, мне больше ничего не светит, но мой отец где-то услышал о работе на стройке. Я отправился туда и получил ее. Предполагалось, что это не надолго, пока не подвернется другая работа, но вышло наоборот, и я там порядочно задержался.
— Так всегда бывает, — поддержал его Пастернак. — То же примерно произошло и со мной. После того как мой старик погиб в аварии, я начал трудиться на той же шахте и вкалывал до самого призыва на военную службу.
Неожиданно возникла пауза. Солдаты молча наблюдали за тем, как колышется на ветру камыш. Затем Дитц переключил внимание на жучка, ползавшего прямо перед ним. Когда он исчез в траве, юноша заговорил снова:
— Знаешь, когда я вспоминаю эту работу, то не очень-то и рвусь домой. У нас был такой сволочной бригадир, что по сравнению с ним некоторые наши армейские начальники — просто добрые дядюшки. Здесь можно хотя бы иногда вздремнуть, а там, на гражданке, я даже и думать не смел о минутном перекуре. Он однажды даже бросил в меня кирпичом и угодил мне прямо в поясницу. Вполне мог бы убить меня. — В глазах юного солдата блеснули слезы, и он сглотнул застрявший в горле комок.
— Уроды повсюду есть, — успокоил его Пастернак. — Причем их очень много. — Он покачал головой и вздохнул. — Уроды, черт бы их побрал! — с горечью повторил он.
Дитц печально улыбнулся.
— Вот поэтому я и не беру в голову, — сказал он. — Дома они тебя достают, да и в армии тоже. Я даже не знаю, где хуже, здесь или на гражданке. — Юноша подобрал с земли сухую ветку и разломил ее пополам. — Да везде плохо, куда ни посмотри.
Пастернак лежал, безрадостно устремив взгляд в пространство. Солнце приятно припекало спину. Тишина и мерное покачивание камышей напоминали ему детство на берегу Одера. Отец часто брал его с собой купаться. Любая река теперь напоминала ему те далекие дни — самые счастливые в его жизни.
Он рассеянно смотрел на мост и неожиданно заметил Керна. Бывший хозяин гостиницы медленно направлялся к мосту, опасливо поглядывая по сторонам. Дитц тоже заметил его и позвал по имени. Керн обернулся и, ускорив шаг, скоро подошел к ним.
— Что ты тут делаешь? — удивленно спросил его Дитц.
Керн смущенно поскреб подбородок и, стараясь не встречаться с ним взглядом, посмотрел в сторону домов.
— Черт его знает, что-то случилось с моим желудком.
Часовые не смогли удержаться от улыбок. Еще раньше, находясь возле пулемета Крюгера, они видели, что Керн как безумный устремился в лес.
— Штайнер тебя уже обыскался, — сообщил Пастернак. — Нельзя убегать вот так, чтобы тебя все искали.
— Убегать? — изобразил возмущение Керн. — Что значит «убегать»? Я же сказал тебе, что со мной произошло! Ой! — он притворно схватился за живот. — Никогда еще меня так не пробирало. Даже стоять не могу. А что тут случилось? Вы-то здесь что делаете?
— Мы в карауле, — объяснил Дитц.
— А русские?
— Русские! — рассмеялся Пастернак. — Ты имеешь в виду баб?
Керн удивленно посмотрел на него:
— Так вот тут в чем дело!
— В домах полно женщин-военнослужащих из минометного батальона.
Керн побледнел, его челюсть безвольно отвисла. Штайнер теперь точно убьет меня, подумал он. Какой же я идиот! Совсем недавно он отбежал на несколько сотен метров в глубь леса и бросился на землю с ощущением невыразимого облегчения. Но минута шла за минутой, а он так и не услышал звуков боя. Это вызвало у него нешуточное беспокойство. Разрываясь между страхом и чувством долга, Керн все-таки заставил себя встать, а затем направился обратно. Когда он услышал какой-то шум в кустах, страх вернулся к нему с удвоенной силой. Обнаружив, что эти звуки издавало какое-то животное, он снова встал и отправился к мосту. Штайнер ни за что не поверит причинам его бегства, ведь даже Пастернак и Дитц не поверили. Их насмешливые лица усилили его опасения еще больше.