Штайнер потянулся за сигаретами и закурил. Разглядывая прищуренными глазами тропинку, он задумался о том, как сложились его отношения с Дитцем. Он вспомнил, что часто проявлял к нему благосклонность таким образом, что другие солдаты этого не замечали. Впрочем, действительно ли не замечали? Утверждать это со стопроцентной уверенностью нельзя. Время от времени Шнуррбарт отпускал короткие замечания по этому поводу. Но это могло быть чистой случайностью. Да и кому какое дело до того, что говорил Шнуррбарт?
Испытав неожиданный прилив злости, Штайнер бросил недокуренную сигарету на землю. Вспомнился моментально забытый разговор на мосту. От кого другого он вытерпел бы подобное, но только не от Шнуррбарта. В ходе разговора с Дитцем и Пастернаком Штайнер почувствовал некое беспристрастное отношение к собственной уязвленной гордости, однако это не означает, что он готов простить Шнуррбарту его слова. Если тот отвел бы его в сторону и высказал все ему в глаза, то это не воспринималось бы как оскорбление. Но с публичным оскорблением мириться нельзя. Чем больше Штайнер думал об этом, тем проникался большей решимостью бросить взвод на произвол судьбы.
Он просидел еще несколько минут, затем быстро встал. Посмотрел на часы. Полдесятого. Больше нельзя терять ни минуты. Взвод скоро будет здесь. Выпрямившись, он снова вспомнил о Дитце и рассердился на самого себя за то, что так и не нашел подходящего объяснения. Ты — идиот, сказал он себе. Если так дело пойдет и дальше, то ты превратишься в старую деву, испытывающую последние проявления материнского чувства и ложащуюся в постель с куклой, прижатой к иссохшей груди. Сравнение позабавило его настолько, что он зашелся в беззвучном смехе. Забрасывая на плечо автомат, он заметил какую-то огромную движущуюся тень.
Все солдаты, за исключением Цолля, сидели на кухне. Чтобы сэкономить время, Шнуррбарт заранее отозвал часовых с моста, чтобы они успели поесть вместе с остальными до того, как взвод выступит в поход. Повозки уже покоились на дне реки, а у каждого солдата теперь было по автомату русского производства. Сейчас они пили горячий чай, сваренный Дорном, и ели прямо из банок американскую тушенку. Русский хлеб был тяжелым и влажным, но все тем не менее жадно поедали его. Один Шнуррбарт почти не прикоснулся к еде. До того, как он расспросил Дитца и Пастернака, у него все еще сохранялась надежда на то, что Штайнер все-таки вернется. Теперь же он сомневался в этом. Штайнер все-таки бросил взвод. Теперь ему, а не Штайнеру придется решать, что делать дальше. Шнуррбарт посмотрел на угрюмое лицо Крюгера и неожиданно вспомнил о часовом, оставленном охранять женщин.
— Смени Цолля на посту, чтобы он успел поесть, — обратился он к Маагу. — Мы скоро уходим.
Мааг кивнул и засунул в рот огромный кусок консервированной говядины. Шнуррбарт с отвращением проследил за этим. Затем повернулся к Крюгеру. Их взгляды встретились. Выражение лица товарища встревожило Шнуррбарта. Ему показалось, что он думает о том же самом. Что же делать с пленными? Теперь, когда Штайнер ушел, решение придется принимать ему. Шнуррбарт понимал, что не сможет расстрелять женщин, если Крюгер станет возражать против этого. Он посмотрел на лица других солдат. Дорн, Дитц, Пастернак и Голлербах, вне всякого сомнения, выскажутся против. Как выскажутся на данный счет Керн и Ансельм, он точно не знал. Цолль и Мааг, скорее всего, единственные будут настаивать на расстреле. Во всяком случае, если он потребует уничтожить пленных, то это не укрепит его позиций как командира взвода.