— Пожалуй, в таком случае можно представить себе, что нас ждут серьезные дела, — заметил майор. — Но мы переживем и эту баталию. Во всяком случае, им не удастся выбить меня из моих траншей, — воинственным тоном добавил он.
— Я слышу речь настоящего солдата! — улыбнулся Кизель, много слышавший о мужестве этого умудренного опытом офицера. — Вообще-то у нас нет другого выбора. Если русские прорвутся на наши позиции, то нам крышка!
Штрански кивнул:
— Полностью с вами согласен. Сегодня я разговаривал на эту тему с командирами рот. Мы должны удержать этот плацдарм любой ценой, таково мое твердое убеждение.
— Конечно, мы его удержим, — подтвердил, скривив губы, Кизель. — Мы будем защищаться как безумные и превратим весь плацдарм в огромную братскую могилу. И когда настанет день «икс», мы добровольно отойдем с позиций, которые так героически обороняли, потому что общая тактическая обстановка потребует от нас отступления.
— Вы рисуете все исключительно в темных тонах, — возразил Штрански. — Почему вы не желаете увидеть позитивные аспекты обстановки? Мы сдерживаем здесь крупные силы врага, давая нашей армии возможность сосредоточить внимание на наиболее важных участках фронта.
— Вы придерживаетесь романтических взглядов на суровую реальность, гауптман Штрански, — холодно произнес Кизель. — Это просто смешно — воображать, будто мы здесь можем внести важный вклад в дело победы над врагом.
— Браво! — воскликнул Фогель. — Действительно, гауптман Штрански, вы несете вздор. Каждый наш солдат, который гибнет в эти минуты, — бессмысленная жертва. — Майор уже достаточно взвинтил себя и начал бросать свирепые взгляды на Штрански, на лице которого появилось оскорбленное выражение.
Неловкую ситуацию спас Кизель.
— Гауптман Штрански имеет право на личную точку зрения, — сказал он. — Мне кажется, — Кизель выдавил любезную улыбку, — что это правильно, когда наши офицеры даже в самой трудной боевой обстановке сохраняют уверенность в победе и важности наших совместных усилий.
Майор хмыкнул и снова взялся за бутылку, видимо, вспомнив об обязанностях хозяина. Он явно смягчился, голос его принял более спокойную интонацию.
— Умоляю, вас, герр Штрански, не делайте такое оскорбленное лицо. Я не хотел вас обидеть. Не стоит придавать большого значения моим словам. — Он повернулся к Кизелю: — Больше всего мне жаль простых солдат. Знаете, они — самое несчастливое изобретение двадцатого века. Мне кажется, что гауптману Штрански тоже стоит признать это.
К Штрански между тем вернулся былой апломб. Высокомерная улыбка, как маска, скрыла его истинные чувства, которые он испытывал в эти минуты.
— И все-таки я не уловил вашего окончательного вывода, — сказал он. — Факт остается фактом: солдат любой страны в дни войны вынужден терпеливо сносить тяготы армейской жизни. Я действительно не понимаю — почему немецкому солдату может быть хуже, чем любому другому солдату?
— Неужели вы этого не понимаете? — Фогель ударил кулаком по столу с такой силой, что стаканы подпрыгнули. — Если хотите, то я объясню вам, почему наши солдаты утратили былые идеалы. Они сражаются уже не ради свободы или культуры западной цивилизации и не за родное правительство. Они сражаются исключительно ради собственного выживания. Они воюют с врагом ради того, чтобы сохранить свою жизнь, свою бренную плоть. Если вы этого не понимаете… — Фогель не договорил до конца и замолчал.
— Вы считаете это пустяком? — спросил Штрански.
— Отнюдь, — ответил Кизель, — но это далеко не все. Иначе наши солдаты уже дезертировали бы давным-давно. — Возможно… — он повернулся к Фогелю, — возможно, я кое-что добавлю к вашему спору. Плоть терпелива, так же как терпелива и бумага. Она все стерпит. Ее можно использовать и над ней можно надругаться. Надругаться над ней можно потому, что ее соблазняют приманкой в виде так называемых идеалов. Ее убивали и ей же позволяли убивать, причем до тех пор, пока сохраняется видимость того, будто она существует только ради самой себя. Но за всем этим стоит общая, присущая всем солдатам фундаментальная порядочность, которая не позволяет им бросать товарищей в беде. Кроме того, всегда остается последняя искра надежды, которая может в конечном итоге сбыться.
— С учетом того состояния, в котором сейчас находится наша нация, — решительно произнес Штрански, — следует признать, что подобные разговоры граничат с изменой. Я сам солдат и, всегда оставаясь таковым, считаю своим долгом подчинять мои мысли интересам моего отечества.