Позиции 3-й роты проходили вокруг восточного склона высоты 121,4. Примерно час назад перестал идти дождь. На линии фронта стало тихо. В одной из передовых стрелковых ячеек за пулеметом стоял рядовой Фабер. Он заступил в караул в три часа утра. Это был широкоплечий неразговорчивый парень. Солдатам его взвода всегда казалось, что он говорит веско и к его словам уже больше нечего добавить. Фабер мучительно медленно подбирал слова, а его мысли часто поражали глубиной и загадочностью, подобной спокойной тишине лесных озер в его родных местах. Фабер родился и вырос в Шварцвальде. До войны он был лесорубом, и тропинки, петлявшие в густых хвойных лесах, казались ему столь же привычными и знакомыми, как и морщинки на лице матери. Три года назад, когда его призвали в армию, он надел военную форму без особого восторга. В ту пору ему было двадцать четыре года. С тех пор он постоянно находился в 3-й роте лейтенанта Гауссера и был на хорошем счету у начальства. Его считали надежным уравновешенным солдатом. Сейчас он неподвижно стоял в стрелковой ячейке, доходившей до уровня груди, перед своим пулеметом. Фабер внимательно вглядывался в темноту и прислушивался к доносящимся с разных сторон звукам. Звуки были одними и теми же — негромкое покашливание солдат в соседних стрелковых ячейках, позвякивание металла при перемещении рычага пулемета, чавканье подошв солдатских сапог, когда кто-нибудь проходил по грязному дну траншеи. Фабер воспринимал их лишь дальними уголками сознания. Однако последние пятнадцать минут он чувствовал, что его не оставляет необъяснимая тревога. Сначала он никак не мог понять, что именно вывело его из состояния апатии в самом начале караула и вселило в него медленно возраставшее беспокойство. Ему не сразу стало понятно, что это было вызвано непривычной тишиной, воцарившейся на позициях вражеских войск.
Это было подозрительно, и Фабер понял, что следует быть начеку. Он часто производил выстрелы из ракетницы, а его товарищи, находившиеся в соседних стрелковых ячейках, делали то же самое. Теперь интервалы между выстрелами делались все короче и короче. Но как Фабер ни напрягал зрение, ему не удавалось увидеть ничего такого, что подтвердило бы его подозрения. Каждый раз, когда в воздух взлетала ракета, он зажмуривался, чтобы не так было больно глазам. Когда он в очередной раз зарядил ракетницу, ему в голову пришла мысль поделиться своими подозрениями с командиром взвода. Он уже собрался подойти к ближайшему посту и сообщить о странном затишье на русских позициях, но решил прежде выпустить очередную ракету.
Откуда-то справа неожиданно донесся крик, и, пока ракета летела вверх, Фабер заметил фигуру человека, бегущего по склону. Фигура неожиданно остановилась и подняла руки. Затем до слуха Фабера снова донесся все тот же крик. Кричали по-немецки. Фабер убрал руки от пулемета и с удивлением стал разглядывать русского солдата, находящегося примерно в двадцати метрах от него. Фабер на этот раз повел себя необычно, проявив не свойственную ему энергию. Он торопливо позвал солдата своего взвода, находившегося в соседнем окопе, и, прежде чем ракета успела погаснуть, приказал русскому, кричавшему, что он обер-ефрейтор Штайнер, медленно подойти к траншее, подняв руки. Он прекрасно понимал ту степень риска, которой подвергается, — все это могло быть подстроенной русскими ловушкой. По этой причине он не спускал пальцев с гашетки пулемета и ждал, когда назвавшийся немцем человек подойдет ближе, чтобы, несмотря на темноту, можно было бы проследить за каждым его движением. Затем он приказал ему запрыгнуть в траншею. К Фаберу поспешили солдаты из соседних стрелковых ячеек. Они держали винтовки наготове, чтобы, если понадобится, «тепло» встретить нежданного гостя. Они подозрительно разглядывали незнакомца, тяжело запыхавшегося от быстрого бега и прислонившегося к стенке траншеи. Между тем Фабер выпустил новую ракету, и только после этого, убедившись, что к немецким позициям больше не приближаются никакие другие нежданные гости, он повернулся к товарищам, которые засыпали перебежчика множеством вопросов.