Он встал и огляделся по сторонам. Неожиданно раздался какой-то шум. Двумя стремительными шагами Гауссер выскочил наружу, и его глаза тут же расширились от удивления. По траншее двигалась какая-то группа людей, которых сопровождали солдаты 3-й роты. Один из них радостно крикнул, подняв руку:
— Они вернулись, герр лейтенант! Обер-ефрейтор Штайнер вернулся!
Гауссер удивленно разглядывал солдат в русской военной форме. Он не мог понять сути происходящего до тех пор, пока один из этих солдат не вскинул в приветствии руку к пилотке. Кстати сказать, приветствие и поза, которую он принял, были преднамеренно небрежны и дерзки. Гауссер молча остановился и вернулся к пулеметному гнезду, где по-прежнему спал лейтенант Мейер. Он бесцеремонно схватил его за руку и поднял на ноги.
— Пошли! — крикнул он ему прямо в ухо. — Пошли, Мейер! К вам пришли гости!
С этими словами он вытащил все еще сонного командира роты наружу, где его ожидали улыбающиеся солдаты. Мейер сердито вырвался и огрызнулся:
— Вы с ума сошли, Гауссер! Какого черта?! — Слова как будто застыли на его губах, когда он увидел солдат в русской форме. Он инстинктивно схватился за кобуру. Гауссер быстро перехватил его руку:
— Спокойно, лейтенант Мейер! Вам, однако, не угодишь. Сначала никак не можете дождаться возвращения вашего, взвода, а теперь, когда Штайнер здесь, вы готовы стрелять в него.
— Штайнер! — выпалил Мейер и недоверчиво потер глаза и встряхнул головой. Штайнер, который также с удивлением разглядывал лейтенанта, неожиданно испытал целую гамму чувств, заставивших его в конечном итоге прикусить нижнюю губу, чтобы не сказать какую-нибудь сентиментальную глупость. Когда Мейер схватил его за руку, крепко сжал и довольно долго не выпускал, он на пару секунд закрыл глаза. Гауссер предпочел деликатно удалиться.
Пронзительный телефонный звонок пробудил гауптмана Штрански из глубокого сна. Неловко вставая на ноги в полной темноте, он наткнулся на стул, на котором лежала его одежда, и опрокинул его на пол.
— Черт побери! — ругнулся он и в сердцах ударил по стулу ногой и больно ушиб большой палец. Телефон продолжал звонить. С искаженным от боли лицом Штрански доковылял до стола, где стоял телефон, и снял трубку. Все еще дрожа от ярости, он грубо назвал звонившему свое имя. Когда он узнал голос Мейера, то ему сразу же захотелось швырнуть телефонную трубку в угол. Однако первые же слова командира роты мгновенно согнали с него остатки сна. Что он такое говорит? Вернулся Штайнер, привел с собой пленного и уничтожил командный пункт противника.
— Это реальный факт? — подозрительно поинтересовался Штрански.
Тон Мейера сразу утратил былую жизнерадостность.
— У меня нет привычки шутить в неподходящих для юмора обстоятельствах, — резко парировал он.
Штрански приказал Мейеру немедленно привести взвод вместе с пленным к его блиндажу и положил трубку. Какое-то время он сидел, погрузившись в раздумья, не зная, что делать дальше. Возвращение взвода означало возникновение целого ряда проблем. Главной из них было его опрометчивое обещание сразу же повысить обер-ефрейтора в чине. Было бы естественно, подумал он, сделать вид, что он просто забыл о разговоре с Мейером на эту тему. Однако лейтенант, несомненно, напомнит ему об обещании. Мысль о безрассудстве Мейера была гауптману даже больше неприятна, чем само повышение. Дело было не в правоте лейтенанта, а в том, что ему, Штрански, придется отплатить за эту правоту производством Штайнера в новый чин. Чем дольше он рассуждал на эту тему, тем больше крепла его неприязнь к командиру роты.
Штрански зажег свечу и оделся. Сейчас он повнимательнее присмотрится к этому типу по фамилии Штайнер. Если командир полка такого высокого мнения о нем, то не будет ничего необычного в том, что он, Штрански, проявит великодушие и присвоит Штайнеру очередное звание. Да, именно так — он сделает его штабс-ефрейтором.
Он едва успел застегнуть поясной ремень, как раздался стук в дверь. Гауптман быстро шагнул к маленькому окошку и выглянул в него. Уже рассвело. На бруствере окопа стояли несколько солдат, но Штрански видел лишь их головы. В холодном утреннем свете их лица казались серыми от усталости.