— Ступай в караул, сменишь одного из сержантов. Это приказ.
Жослену, может, и было совершенно безразлично, что с ним теперь станет, а вот Уильяму не было, и он не собирался давать Эдварду или кому-либо другому хоть малейшую возможность навредить его друзьям. Пекарский сынок прожег Уильяма недовольным взглядом, но спорить не решился, зная, что другие рыцари при любом раскладе послушают бывшего командора Газы, имевшего репутацию человека чести, а не какого-то простолюдина, носившего белый плащ лишь потому, что в Ордене не хватало рыцарей. Их всегда не хватало, но в последние годы это чувствовалось особенно сильно.
Жослен замкнулся в себе вновь, слепо глядя сквозь потрескивающее рыже-золотистое пламя и, верно, не решаясь заговорить после того, как его почти что перебили, выставив Эдварда в клубящуюся темноту. Уильям посмотрел на него, пытаясь предугадать, как Жослен поведет себя, услышав прямой вопрос, и всё же решился.
— Что произошло? — осторожно спросил он непривычным для него самого мягким и почти вкрадчивым голосом. Жослен вздрогнул еще раз, и ореховые глаза предательски заблестели, отражая золотистые отблески костра.
— Я любил ее.
Уильям едва не выругался. Так это всё из-за женщины? Зачем же надо было скрывать, особенно в последние годы, когда сам Жослен прекрасно знал о Сабине? Но тот на мгновение опустил ресницы, смаргивая поблескивающую золотом влагу, и продолжил сдавленным, надтреснутым голосом, словно его душила невидимая рука.
— Мы были никем. Дочь кузнеца и младший сын рыцаря, которому если что и досталось бы в наследство, то только конь да клинок. Но я никогда не просил большего. Я вообще ничего не просил. Я думал, что это хорошо: быть никем. Пока другие сотрясали мир, мы просто были, не нужные никому, кроме нас самих. Но они… — Жослен резко замолчал, словно у него перехватило дыхание, и опустил голову, пряча лицо за кольцами светлых волос.
— Кто они? — так же осторожно, как и Уильям до него, спросил Ариэль, в этот момент как никогда сильно напоминая того робкого мальчика-оруженосца, встреченного ими в Ля Рошели. У Ариэля, верно, получится куда лучше, чем у Уильяма.
— Я не помню, — равнодушно ответил Жослен, не поднимая головы. — Может, кто-то из них был родичем графу Тулузы, может, кем-то еще. Мне говорили, но я давно уже забыл. Да и какое мне дело до их титулов, если они давно мертвы?! — почти выкрикнул Жослен, вновь вскидывая голову. Лицо у него застыло искаженной маской, губы изогнулись в полной боли гримасе, но в глазах этой боли не было. Одна только ненависть. — Она наложила на себя руки, после того, что эти звери сделали с ней!
Уильям промолчал, не зная, что можно было ответить на такое признание. Но не отвернулся и даже не отвел взгляда. Самоубийцам нет пути в Рай, но Жослен знал это не хуже него и не захотел бы услышать ни порицания, ни даже просто утверждения, что женщине, которую он любил, суждено вечно гореть в адском огне. И даже если так, Уильям смог бы сказать лишь, что это чудовищно. Кем бы ни была эта незнакомая ему женщина из Прованса, она не заслуживала быть искалеченной. Она не заслуживала такой смерти, к которой ее, верно, подтолкнула боль и отчаяние.
Жослен помолчал, закрыв глаза и глубоко вдыхая холодный ночной воздух, прежде чем заговорил вновь страшным срывающимся голосом, не поднимая светлых ресниц.
— Я говорил, что сделаю для нее что угодно, увезу ее куда угодно, чтобы никто не смел попрекать ее этим… Я бы даже принес ей их головы, и будь, что будет, но она уже ничего не хотела! Она улыбалась, когда ее нашли! Лежала в крови и улыбалась! — выкрикнул он, не заботясь о том, что кто-то может услышать, и на опущенных ресницах блеснули в отсветах костра слезы. — И тогда я выследил их всех. Мне было всё равно, насколько они знатны и богаты, я… Я убил их всех, — бросил Жослен, вновь открывая глаза, и посмотрел на Уильяма жутким, словно бы гордым взглядом безумца, почти счастливого от того, что он совершил.
Осуждай! — кричал этот взгляд, но вместе с тем ореховые глаза заблестели вновь, и горящая в глубине зрачков ненависть сменилась острой, когтями раздирающей изнутри болью. — Ненавидь, если хочешь! Мне нет дела до твоей ненависти! Мне уже не станет больнее.
— Они заслужили это, — тихо ответил Уильям, и черные, полные безмолвного крика зрачки на мгновение расширились от удивления. Жослен ждал от него не этих слов.
Жослен не поверил, что рыцарь, стоящий так же высоко, как и те, кого он убил в Провансе, может с ним согласиться.
Уильяму захотелось его ударить. Совсем, как пажей при дворе лорда д’Обиньи, со всей силы и злости, чтобы раз и навсегда выбить из его головы мысль о том, что сын Милдрэд де Шампер может принять сторону насильников, калечащих ради собственного удовольствия, и святош, клевещущих на женщину за то, в чем даже не было ее вины. Он поступал почти так же всё свое отрочество, он был точно так же готов убить всякого, кто посмеет унизить его мать и напомнить ей о том зле, что она пережила по милости его отца.
И он убил бы даже короля, если бы на месте этой незнакомой ему дочери кузнеца из Прованса оказалась Сабина. Он бы предпочел умереть сам, если бы знал, что этим защитит ее от чужой безнаказанности.
А Жослен не иначе, как прочел всё это в глубине неуловимо посветлевших от гнева глаз. Опустил голову в кольцах золотистых волос, ссутулился, зябко кутаясь в запыленный в пути плащ и заговорил вновь. Теперь уже совсем иным, разом лишившимся злости и ненависти голосом.
— После этого я пришел в первую встретившуюся мне на пути прецепторию и рассказал всё. И я бы понял, если бы меня заковали в цепи и отправили на суд, но они… они тоже поняли.
Жослена это будто удивляло. Он, верно, не слышал историю о мятежном графе Жоффруа де Мандевиле, в годы Анархии поначалу воевавшем на стороне короля Стефана, а затем превратившимся в обыкновенного разбойника, разорявшего даже обители монахов. Отлученный от церкви за свои прегрешения, Жоффруа умирал без покаяния, тщетно моля о нем немногих окружавших его священников, прежде чем рыцари Ордена тамплиеров смилостивились над отступником и возложили на остывающее тело белый плащ с красным крестом. После смерти графа орденские братья отвезли его тело в Лондонский Темпл, но отлученный от церкви подобно самоубийце не мог быть погребен в освященной земле. А потому всякий, кто решился бы приблизиться к месту упокоения Жоффруа де Мандевиля, видел его гроб, подвешенный на цепях между небом и землей. Холодный ветер поднимал в воздух облетевшую с кладбищенских деревьев листву, и только цепи гроба едва слышно звенели в такт ледяным порывам, напоминая о непокорном мертвеце, однажды зашедшем слишком далеко.
И о милости рыцарей Ордена Храма, оберегавших души даже отлученных от церкви и обреченных гореть в адском огне.
Жослен, верно, думал о том же, но понимал решение братьев иначе.
— Ордену всегда нужны те, кто будет готов умереть за него, не правда ли? — спросил он с почти безмятежным видом. Словно такой конец был ему в радость. — И я умру, — согласился Жослен с обуревавшими Уильяма мыслями. — Но сначала я должен прожить так долго, как только смогу. И сражаться в каждом бою, что ведут против христиан. Иначе мне не отмолить ее грех. Ты ведь понимаешь? — спросил он едва слышно, обращаясь к одному только Уильяму и будто позабыв, что рядом был и Ариэль. Уильям и сам позабыл о нем на короткое мгновение. — Ты бы сделал не меньше? Для своей матери. И… для нее.
Уильям помолчал, глядя на выстреливающие из костра золотистые искры, прежде чем решился ответить:
— Я люблю ее.
Ариэль вздрогнул, смотревшие на огонь голубые глаза на мгновение расширились, но губы не дрогнули и не произнесли ни единого слова. Ариэль не решился осудить, пусть Уильям и не сомневался в том, что он не согласен. Ариэль понимал, как сильна может быть привязанность мужчины к женщине, но полагал — как и Уильям когда-то давно, — что никакая красота не сможет тронуть его настолько сильно, чтобы заставить забыть о данных Ордену клятвах. Даже эта римская красавица, как бы ни был поражен ею Ариэль, не смогла бы.
А любил ли хоть одну женщину Льенар?
Уильям с сожалением подумал, что ответа на этот вопрос он уже никогда не узнает. И о скольком еще он так и не решился спросить Льенара за все эти годы?