— Если любишь, то почему же ты здесь, а не с ней? — спросил Жослен, не зная, о чем он думает. Жослен ведь только и делал, что подталкивал его к Сабине, поощряя эту связь вместо того, чтобы постараться положить конец их тайным встречам. Но Уильям предпочел бы не знать, почему.
— А ты? — спросил он вместо ответа. — Ты бы оставил Орден, если бы…?
Если бы сумел отпустить призрак женщины, собственными руками оборвавшей свою несчастную жизнь.
Жослен качнул головой, не дав ему договорить, и по светлым волосам побежали блики от пламени костра.
— Я не поставлю свое счастье выше ее бессмертной души. Но ведь тебя связывает с Орденом гораздо меньшее. И ты мог бы…
Не мог. Потому что клятва дана, и от нее уже не отказаться. Можно было лишь забыть о ней ненадолго, причиняя боль и себе, и любимой женщине. И если сам он давно привык к тому, что не сможет обрести душевного покоя, то Сабина не заслуживала такой жестокости.
— Она ведь тоже тебя любит, — сказал Жослен, и впервые после смерти Льенара на его губах появилось подобие горькой улыбки. Жослен продолжал бороться за эту любовь даже тогда, когда сам Уильям не знал, что ему делать с мучившими его чувствами. Жослен не хотел, чтобы кто-то еще испытывал ту же боль, что и он сам.
— Это уже не имеет никакого значения, — медленно ответил Уильям, в мыслях отчаянно прося прощения у оставшейся где-то вдалеке, за белыми стенами Иерусалима, женщины. — Я отказался от нее.
Пламя в костре вновь выстрелило искрами в ночное небо, и от этих золотистых искр вдруг стало больно глазам.
Или же дело было совсем не в искрах.
Комментарий к Глава двадцать вторая
* - псалом 50-ый, первая строчка.
* - низариты - одно из ответвлений шиитского ислама. Выделились из числа исмаилитов в конце XI века, наибольшую известность приобрели именно благодаря секте ассасинов.
Если говорить коротко, для простоты понимания, шииты и их извечные оппоненты сунниты - это мусульманский аналог католиков и православных. У ислама вообще очень много параллелей с христианством, с какой стороны не посмотри.
*Иблис - мусульманский аналог Сатаны.
*имам - в шиитском исламе посредник между человеком и Аллахом. Рашид ад-Дин Синан за годы владычества в Масиафе создал настоящий культ самого себя, поэтому наверняка воспринимался своими слугами кем-то сродни правой руки Аллаха.
Церковь всё же сняла отлучение с Жоффруа де Мандевиля через несколько лет после его смерти, после чего тамплиеры похоронили графа в лондонском Новом Темпле. Но до этого гроб с его телом действительно висел на цепях под одним из деревьев на территории Темпла. Уильяму на момент перезахоронения графа было от силы десять лет, но эту историю он наверняка знал.
========== Глава двадцать третья ==========
Суровое лицо Великого Магистра тамплиеров осунулось, под запавшими, выцветшими от старости глазами залегли тени, морщины сделались глубже — будто прежде неприступная каменная стена крепости пошла предательскими трещинами, — но выражение этого резко постаревшего лица оставалось непримиримым. Упрямец не желал даже склонить головы перед своими пленителями. Стоял, гордо расправив плечи и вскинув подбородок, словно не понимал, насколько жалко выглядит его грязное посеревшее сюрко и отросшая неряшливыми клочьями седая борода в сравнении с блистательным видом магометанских эмиров. Богатство тканей и шитья, умащенные маслами угольно-черные бороды, перстни с драгоценными камнями, сверкающими в отсветах проникающих сквозь окна лучей света — вожди правоверных подавляли всякого, кто смел приблизиться к ним. Но непримиримый кафир даже не опускал глаз, как бы ни слепило их величие султана и его приближенных.
Быть может, поэтому прокаженный король был готов заплатить за него любую сумму, которую только затребует Салах ад-Дин. Но сам храмовник набросился на послов неверных с упреками.
— Рыцарь Ордена Храма может предложить в качестве выкупа за свою жизнь лишь цену, равную цене его пояса и кинжала, — отчеканил Магистр громким сильным голосом, удивительным для человека — да еще и старика, — проведшего почти два месяца в подземельях Дамаска. — Ни на какой иной выкуп я не соглашусь и не позволю королю уплатить его. Non nobis, Domine!
Султан почувствовал раздражение. Он ожидал, что раз волю кафира не поколебало заточение, то близкая — только руку протяни — свобода уж точно заставит храмовника прекратить эту бессмысленную войну с пленившими его магометанами. Но вместо этого упрямый старик продолжал твердить то, что слуги Салах ад-Дина слышали от него уже десятки раз. И срывал султану переговоры. Нужно было показать его издалека, раз уж послы прокаженного так желали удостовериться в невредимости Великого Магистра.
— Уведите его, — бросил султан едва слышным шепотом, почти не разжимая губ, и заговорил вновь, уже громким голосом, когда неверного вывели из длинного зала с подпирающими высокий свод резными колоннами. — Храмовники взяли в плен одного из сыновей моего брата Туран-Шаха. Я готов обменять его на Магистра Ордена Храма.
Пусть Одо де Сент-Аман упрям, как мул, но, быть может, иные рыцари этого одержимого войной Ордена будут разумнее. А у султана, слушавшего витиеватые речи послов прокаженного, были заботы куда важнее какого-то старика-кафира.
Проклятая крепость у Байт-аль-Азан по-прежнему рвалась к небесам острой пикой башни, бросая тень на переправу. Единственную переправу через Нахр аль-Урдун* на много миль вокруг, ключ к Дамаску. Франки не должны были иметь такой власти в землях правоверных.
Салах ад-Дин выдвинулся в поход — последний поход к реке, призванный положить конец строительству христианской цитадели — в конце августа, когда прокаженный король находился в Табарии*, вотчине его бывшего регента и верного соратника Раймунда Триполитанского.
— В стенах крепости постоянно находятся несколько сотен рыцарей, — докладывали лазутчики султана, беспрерывно шнырявшие возле Шастеле и внимательно следившие за перемещениями кафиров. — Из них около семидесяти — храмовники.
Тамплиеры были, пожалуй, самой серьезной угрозой. Обыкновенные рыцари — кажется, сами храмовники именовали их мирскими, подчеркивая тем самым собственный уход от мира — могли сдаться в плен, поняв, что сражения им не выиграть, или попросту вовсе трусливо бежать с поля боя, спасая собственные жизни. Но белые плащи будут стоять до конца, до последнего вздоха, предпочтя умереть во имя пророка Исы, но не становиться пленниками правоверных. Храмовники способны серьезно задержать нападающих, заставить их увязнуть в штурме стен, раз самим тамплиерам отступать некуда, а там подоспеет помощь от короля неверных. От Байт-аль-Азан всего полдня пути до Табарии, а потому Салах ад-Дину было необходимо взять крепость одним стремительным броском, пока прокаженный не опомнился и не бросил все имевшиеся у франков силы к броду через Нахр аль-Урдун.
Точно так же, как сам Балдуин взял три года назад Баальбек.
Уильяму пришла на ум точно та же мысль, когда он услышал от ворвавшегося во двор тивериадской прецептории рыцаря весть о вторжении.
— Королю уже доложили? — спокойно, без малейшей паники и даже напряженности в голосе спросил Арно де Торож, выслушав орденского лазутчика, одетого для маскировки в неприметную котту из некрашеного полотна.
— Не могу знать, мессир, — ответил тот, еще задыхаясь после стремительной скачки по запыленным холмам. Де Торож бросился к королю самолично — хотя был того же возраста, что и сидящий в плену де Сент-Аман, — ворвался безо всякого свойственного простым рыцарям почтения к наместнику самого Христа на Святой Земле, и тенью следовавший за ним Уильям похолодел от одного только взгляда на потревоженного в столь ранний час — солнце едва успело выглянуть из-за края далекого горизонта, окрашивая небо в розовый цвет — короля. Балдуин встретил храмовников с серым лицом и равнодушными, глубоко запавшими глазами.
— Я слушаю вас, мессиры, — просипел король, когда молчание затянулось, и опешившие, даже не поклонившиеся толком тамплиеры заговорили одновременно. Уильям немедленно осекся и замолчал, обругав себя в мыслях. Де Торож, судя по всему, вознамерился занять место Великого Магистра, если де Сент-Аман не вернется из плена, а потому лучше не вызывать у него напрасного раздражения. И в иной ситуации эта мысль бы Уильяма повеселила. Наконец-то он научился оценивать свои поступки не только с точки зрения рыцарской чести, но и внутренней политики Ордена.