Господь всемогущий, я становлюсь всё больше похожим на Льенара.
Впрочем, будь де Торож плохим кандидатом на роль нового Магистра, Уильям бы даже не подумал о том, чтобы выказывать ему хоть какое-то почтение. Политика политикой, но расшаркиваться с теми, кто ему неприятен, — это лицемерие худшего толка. Лучше уж всю оставшуюся жизнь провести рядовым рыцарем, как бы ни хотелось ему порой бóльшего.
— Проклятье, — сказал Балдуин со всё тем же равнодушием в глазах, выслушав тамплиеров, и его серое лицо на мгновение показалось Уильяму застывшей маской. Весть об осадившей Шастеле армии магометан короля не удивила. Умный и проницательный Балдуин с самого начала понимал, что Салах ад-Дин не оставит его крепость без внимания. А то и без попытки разрушить до основания. Не зря же султан был готов платить десятки тысяч золотом только за то, чтобы Балдуин прекратил строительство. — Собирайте людей, мессир де Торож, — велел король и устало спросил, когда Уильям не последовал за бросившимся исполнять приказ собратом. — Да, мессир?
— Простите меня за прямоту, государь, но… — Уильям осекся, не решаясь прямо задать Балдуину вопрос, но, скрепя сердце, решил, что сейчас не самое подходящее время для такта. — Кто возглавит армию?
Здоровье короля пошатнулось еще сильнее после сражения у Мердж-Айюна, закончившегося бесславным бегством франков и пленением Великого Магистра, и глядя на это серое, измученное болезнью и бессонными ночами лицо, Уильям как никогда остро понимал, что новое потрясение только приблизит Балдуина к могиле. Раз так, то лучше ему хотя бы не видеть этого собственными глазами.
— Я, мессир, — сухо ответил ему король, и Уильям вновь выругался в мыслях. Балдуин прекрасно понял, о чем думает стоящий перед ним храмовник, но расценил это по-своему. — Я король, и возглавлять армию Иерусалима — моя святая обязанность. Я не уступлю ее ни вам, ни кому-либо еще.
— Государь, я…
— Ступайте, — приказал Балдуин, и в его голосе впервые за весь разговор зазвенел металл. — И впредь не спешите хоронить меня раньше времени.
Болван! — зло подумал Уильям, но толком не понял, имеет ли в виду самого себя, вздумавшего проявлять чрезмерную заботу там, где его не просили, или короля, принявшего Уильяма за лицемера сродни окружавшим его баронам. После Монжизара франки по сути не победили ни в одном крупном сражении с сарацинами, но слишком привыкший к лживой знати Балдуин решил, что это ставится в вину ему.
— Ваше Величество, — попытался Уильям еще раз в надежде, что король всё же даст ему объясниться. — Я вовсе не хотел…
— Вон! — взорвался Балдуин, на мгновение напомнив ему того мальчика, что всего каких-то два года назад ставил на место умудренных годами и опытом баронов и не боялся атаковать впятеро превосходящую их армию. — Я услышал достаточно!
Ну и дал же ты маху, любезный брат, злился на самого себя в мыслях Уильям, возвращаясь во взбудораженную прецепторию. Этого так оставлять было нельзя, но король рассвирепел всерьез и после этого разговора разве что спиной к провинившемуся храмовнику поворачиваться не начал. Тот запоздало понял, что Балдуин, верно, болен куда сильнее, чем пытался показать всем остальным. А увидев, с каким трудом, не поднимая головы и будто боясь встретиться взглядом с кем-то из своих вассалов, король садится в седло, Уильям уверился в этом окончательно. Скоро Балдуин лишится даже возможности оседлать любимого коня. Как же он тогда намерен возглавлять армию?
Граф Раймунд мучился тем же вопросом, но в отличие от мгновенно потерявшего расположение короля тамплиера мысли не озвучивал. Даже зная то, о чем храмовнику было невдомек. Король лишился одного из пальцев на правой руке. С прокаженными такое случалось часто, они, сами того не замечая, ранили лишенные чувствительности руки и ноги, и начинавшие гноиться раны быстро приводили к отпадению пораженного пальца. Но для короля это было опасно еще и тем, что давало баронам новый повод сплетничать о нем, словно о немощном калеке. Балдуин никогда не снимал перчаток на виду у других, особенно у таких отъявленных мерзавцев и безбожников, как Рено де Шатильон, но если кто-то вздумает присматриваться к его рукам, то быстро заметит странную неподвижность одного из пальцев. А то и пустоту кожаной перчатки. Этого Раймунд допустить не мог, а потому старался как можно реже допускать к Балдуину всех, кто вызывал у графа хоть малейшее подозрение.
И таких было, увы, слишком много.
Салах-ад Дин провел те пять дней, что франкская армия собиралась в поход, в беспрестанных попытках захватить и разрушить ненавистную ему цитадель кафиров. Правоверные начали с непрерывного обстрела Шастеле с западной и восточной стороны, взяв крепость в кольцо и отвлекая тамплиеров сотнями сыпавшихся на них стрел, пока другие воины были брошены к северо-восточному углу цитадели. Заранее засланные в крепость лазутчики уверяли, что там находится одно из наиболее уязвимых мест крепостной стены, и теперь десятки мужчин трудились без отдыха и перерывов на молитву, делая под стеной подкоп.
Салах ад-Дин следил за осадой, гарцуя на любимом арабском жеребце, с почтительного расстояния, не желая попасть под шальную стрелу или, хуже того, камень,.
— Терпение, брат, — посмеивался аль-Адиль, видя такое непривычное для прозванного Благочестием Веры султана возбуждение.
— Я хочу, чтобы эта проклятая крепость рухнула на головы защищающим ее кафирам, — искренне отвечал Салах ад-Дин, глядя, как из выкопанного и торопливо заполненного деревом коридора в углу крепостной стены начинает идти дым.
Но первая попытка обрушить стену провалилась. Коридор получился слишком узким, и пылающего в нем огня оказалось недостаточно, чтобы хотя бы пошатнуть неприступный бастион. Проклятые кафиры явно желали, чтобы их цитадель стояла на этом берегу веками.
— Динар! — в отчаянии выкрикнул султан, чувствуя, что у него остаются считанные часы, если не мгновения, прежде, чем появится подкрепление франков. — Золотой динар всякому, кто принесет бурдюк с водой, чтобы погасить пламя!
Верные воины встретили его слова воодушевленным криком и бросились к воде едва ли не сотнями.
— Ты пустишь нас по миру, брат, — беззлобно засмеялся аль-Адиль, но увидев, как быстро потушили пожар в туннеле, был вынужден признать эффективность такой меры. Священная война почетна для всякого правоверного, но одной войною не будешь сыт сам и не накормишь сыновей. Золото же всегда укрепляло веру в тех, кому было недостаточно пламенных речей имамов.
Туннель заполыхал вновь вскоре после пятого с начала осады восхода солнца. А проход обвалился вместе с частью стены в тот самый час, когда безнадежно опоздавшая армия Иерусалимского королевства выступила из Тивериады. Шесть часов спустя кто-то из тамплиеров закричал, первым заметив поднимающийся впереди столб черного дыма.
— Стойте!
Балдуин с трудом держался в седле, выпрямив спину и часто моргая, чтобы окружающие короля рыцари не заметили слезы, наворачивающиеся ему на глаза от боли, поэтому в первое мгновение принял передышку с воодушевлением. Чтобы в следующее присмотреться к столбу дыма и понять, что он слишком густой и огромный. Что бы ни пылало впереди, оно было куда больше обыкновенных лагерных костров.
— Если позволите, мессир, — мгновенно сориентировался один из рыцарей Храма, окликнув Арно де Торожа без малейшего испуга или сомнения в голосе, — я разведаю, что там происходит.
— Будь осторожен, любезный брат, — согласился де Торож и попытался подъехать поближе к королю. — Ваше Величество…
— Впереди хватает разведчиков, мессир, — сухо, стараясь не выдать голосом терзающую ноги и спину боль, ответил Балдуин, глядя, как доброволец проворно сбрасывает в руки оруженосцу плащ и сюрко. Искусанные от боли губы ныли, и на языке постоянно появлялся сладковатый металлический привкус.