— Вам что-то нужно, мессир? Мне показалось, вас что-то беспокоит.
— Я уже немолод, — нехотя признался ему Гастингс, вместе с тем понимая, что Уильям и сам прекрасно видит, насколько изменился его давний учитель. Мальчик превратился в мужчину за те годы, что они не виделись. А мужчина — в старика. — В моем теле осталось меньше сил, и ему уже не нужно тратить столько времени на отдых, чтобы восстановить их. Теперь я почти не сплю по ночам, и был бы рад изредка получать свечу, чтобы читать.
Ричард и сам не знал, какого ответа ждал, но уж точно не позволения взять у интенданта крепости медную лампу для масла и зажигать ее хоть каждую ночь, если у него возникнет такое желание.
— Это… расточительно, — не согласился он с подобным разрешением, пусть оно и могло исполнить его единственное желание, и увидел, как всегда суровое лицо Уильяма в одно мгновение переменила появившаяся на его губах улыбка.
— А Устав предписывает не быть расточительными, верно? Расточительность порождает жажду наживы, ибо тот, кто не в силах довольствоваться малым, как честный христианин, однажды пожелает слишком многого, — заметил Уильям, откладывая в сторону перо и посыпая законченное письмо мелким песком. И процитировал Устав. — Если какой брат в силу должности или из чувства гордыни возжелает красивого или лучшего, пусть за такое желание он непременно получит самое дешевое. Ибо не должно рыцарям Храма поступать по собственному желанию, а следует лишь исполнять приказания магистра без промедления.
— Это так, — кивнул Гастингс, подумав, что он бы уже не вспомнил этих строк с такой точностью. — А потому…
— Один мой друг, — невозмутимо продолжил Уильям, поднимаясь и подходя к распахнутому окну, чтобы сдуть в него песок с пергамента, — однажды сказал: Устав писали для святых. И должен заметить, за эти восемнадцать лет я еще не встретил ни одного рыцаря, что сумел бы безукоризненно следовать всем пунктам Устава и ни разу не нарушить хотя бы один из них за время своего пребывания в Ордене. Я не требую от рыцарей быть святыми, мессир. Вы верой и правдой служили Ордену еще до моего рождения, и я не вижу причин отказывать вам в столь незначительной просьбе.
До чего же странных друзей он заводил все эти годы, думал Гастингс, покинув маршальскую келью. Без сомнения, чудны́е дела творились в Святой Земле, если здешние тамплиеры относились к Уставу с таким пренебрежением. Быть может, потому Господь и разгневался на королевство франков, что Его верные рыцари сделались слишком вольнодумными, забыли о важнейших своих заветах и сопровождали даже те караваны, в которых магометанских купцов было больше, чем христианских. Да разве же этого хотел Гуго де Пейен, нарекая их едва созданный Орден Братством бедных рыцарей Храма Соломонова? Они не помнили о смирении. Они отказались от послушания, ибо даже простые рыцари смели поносить за глаза своего магистра. Они… грешили с женщинами. И то были женщины самого худшего толка.
Ричард был готов поклясться на самом Животворящем Кресте, что лишь следовал Уставу, предписывавшему открыто говорить о грехах других братьев, если таковые станут известны. Ежели сам рыцарь не в силах сознаться и покаяться в своих прегрешениях, обязанность поведать о них ложится на плечи его друзей и всех, кто любит его.
Но когда Ричард на закате последовал за покинувшим прецепторию маршалом — последовал, услышав, что того вновь ждет за стенами города посланец из Иерусалима, — то никак не ждал, что выбранная Уильямом тропа приведет его к разведенному на самом берегу моря костру. И с песка возле этого костра поднимется высокая женщина в длинном темном одеянии, трепещущем на холодном западном ветру. Волосы ее были чернее беззвездной ночи, а лицо не счел бы красивым ни один франкский мужчина, издавна отдававший предпочтение белоснежной коже и прозрачным светлым глазам. Сарацинка, милосердный Боже! Сарацинка, упавшая в объятия тамплиера и порывисто схватившая его лицо в ладони. Одного взгляда, которым они обменялись — долгого, неотрывного, восторженного и тоскующего одновременно, — было достаточно, чтобы понять: Ричард не зря предупреждал его в прошлом.
— Ты не должна быть здесь, — донесся до Гастингса едва различимый за шумом волн голос Уильяма, и женщина мелодично рассмеялась в ответ.
— Ты говоришь это каждый раз, когда я прихожу к тебе. Уильям, любовь моя, — сказала она дрожащим от нежности голосом, бесстыдно гладя пальцами его лицо. — Я так скучала по тебе.
И прильнула к нему в страстном поцелуе.
Смотреть дальше Ричард не пожелал. В его-то годы красться, словно вор, прячась за скалами и поворотами тропы? Да и к чему, если увиденного было вполне достаточно. Должно быть, эта же женщина предупредила его о смерти маленького короля. Но кто допустил неверную к постели мальчика? И уж не она ли свела его в могилу?
Уильям вернулся в прецепторию еще до того, как взошла луна, но как смотреть ему в глаза, Ричард не знал. И почти перестал спать, проводя долгие ночные часы в раздумьях. О подобном следовало немедля рассказать капеллану и Великому Магистру. Если сам маршал согрешил с женщиной — и, верно, не единожды, — то об этом должен был знать капитул Ордена. Но разве же для этого…?
Господь, — беззвучно молился в тишине своей кельи старый рыцарь, — я мечтал увидеть, как он станет благороднейшим из рыцарей Ордена. Братья зовут его своей Честью, и я вижу, за что. Я знаю, он отважен и великодушен, но неужели…? Дьявольские силы искушают его, но я видел его взгляд и понимаю, что меня он не услышит. Укажи, как же мне спасти его?
Он не спал и в ту ночь, когда в крепость примчался посланец в белом плаще с красным крестом. А потому вышел из кельи, едва заслышав голоса в коридоре.
— Это вы, мессир? — сказал один из встретивших посланца рыцарей, еще совсем молодой мужчина с узким лицом, шапкой черных кудрей и один-единственным пронзительно-голубым глазом. Лотарингец, кажется. И усмехнулся в густую курчавую бороду. — Не желаете ли присоединиться к нашему разговору? Вам, пожалуй, будет полезнее других услышать о подвигах магистра де Ридфора.
Издевка в его голосе была почти осязаемой, но Гастингс предпочел пропустить ее мимо ушей.
— Дурная идея, — заявил второй, тот светловолосый аквитанец с рыжеватой бородой, что, помнится, так бесстыдно поносил Великого Магистра на глазах у едва вошедшего в прецепторию Аскалона Ричарда. — Вилл не оценит.
Поднятый с постели Уильям медленно омыл лицо принесенной ему водой, низко склонившись над деревянной кадкой — замер на несколько долгих мгновений, прижав мокрые руки к лицу, — и сел за свой стол, не потрудившись даже набросить котту из некрашенного полотна. Вот он, корень всех бед, вдруг подумал Ричард, взглянув на него глазами не наставника, но мужчины, увидевшего перед собой во всем превосходившего его соперника. Посмотревшего на то, как тонкая льняная камиза обтянула широкие плечи и мускулистые руки, на видневшийся в незашнурованном вороте шрам на правой стороне груди, на породистое загорелое лицо с аккуратно подстриженной бородой и на падающие на плечи густые медно-каштановые волосы. Слишком длинные для храмовника волосы. Да и сам он, пожалуй, слишком высок и слишком уж красив для смиренного слуги Господа. Женщины, верно, восхищались им и были убеждены, что он способен победить любого врага. Неудивительно… что он не устоял. Если и сам Адам позволил Еве искусить себя, за что был изгнан из Эдема, то чего уж было ждать от мужчины, рожденного в полном грехов земном мире?