— Не тебе принимать это решение, — сухо сказал Великий Магистр.
— Она просила защиты, — повторил Уильям, решив стоять до последнего. Оставалось только надеяться, что из Ордена его за это не выгонят. А если и выгонят… Нет, этого допустить было нельзя. Тамплиеры и в Англии-то были его последней надеждой, а уж здесь… Не говоря уже о том, что из храмовников путь у него был только один — в бенедиктинский или цистерцианский монастырь с уставом еще строже, чем у тамплиеров. И жизнью в сотни раз тоскливее и бесполезнее. Желания провести остаток своих дней, переписывая книги, у Уильяма не было совершенно. Лучше уж сложить голову в первом же бою с сарацинами.
— Помолчи-ка, мальчик, — велел сенешаль таким тоном, будто бы разговаривал с несмышленым пажом.
— Я не мальчик, — не задумываясь, процедил в ответ Уильям. И тут же обругал свою несдержанность в мыслях. Если он не возьмет себя в руки, то не поможет ни девушке, ни, тем более, самому себе.
Маршал удивленно поднял брови и внезапно расхохотался громким, зычным басом.
— Ну и нахал же ты, брат Уильям!
— Не вижу, любезный брат, в этом ничего забавного, — сухо сказал сенешаль.
— А ты, пожалуй, мне даже нравишься, мальчик, — неожиданно согласился с маршалом Великий Магистр. — Во всяком случае, ты не боишься отвечать за свои поступки.
Да хватит, подумал Уильям, называть меня мальчиком!
— Надо посоветовать де Валансьену не спускать с него глаз, — хмыкнул маршал. — Если он и на поле боя готов так же сражаться за каждого христианина, то у мальчика есть все шансы стать мне достойной заменой.
Тон у него был не то насмешливый, не то просто веселый, поэтому Уильям не понял, говорил ли маршал всерьез или же решил подшутить над несдержанным собратом. Но сейчас его это и не слишком интересовало. Куда важнее было уберечь от беды кареглазую сарацинку.
— Если вы считаете меня виновным, — решился Уильям, — то я смирюсь с любым приговором, который вынесет мне капитул Ордена. Но девушке нужна помощь. Я знаю, мессиры, — продолжил он, когда сенешаль открыл рот и собрался ответить не иначе как очередной гневной отповедью, — вы мудрее меня и куда лучше знаете, как мне следовало поступить. И, — добавил он, — если это была ошибка, то вина за нее лежит только на мне одном. Но если бы мы оставили ее без защиты… — Уильям осекся и начал заново. — Если бы стало известно, что тамплиеры отдали христианку на растерзание магометанам…
— А ты хоть удосужился узнать, действительно ли она христианка, прежде чем хвататься за меч? — угрюмо спросил сенешаль.
Уильям растерялся и понял, что если скажет «Она молила именем Христа», то рыцари поднимут его на смех. С какими еще словами могла обратиться сарацинка к тамплиеру? На любой другой призыв о помощи он мог ответить, что его дело — беречь христиан, а не последователей пророка Мухаммеда, и пройти мимо.
— Я видел ее прежде, — торопливо сказал Уильям, пока его молчание не расценили, как замешательство. — Она выходила из Храма Гроба Господня. И… Пусть я не прав, мессиры, но по мне, так лучше спасти магометанина, чем из-за своих сомнений позволить пострадать христианину.
Рыцари переглянулись между собой. Уильям понадеялся, что это от того, что они полагали так же.
— Хорошо, — коротко сказал де Сент-Аман, но значило ли это, что он согласен или просто принимает такой ответ, Уильям не знал. — Приведи женщину, мы поговорим с ней.
Уильям послушно кивнул и повернулся, быстрым размашистым шагом выйдя из кельи Магистра и прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.
— Нас изгнали из Ордена? — угрюмо спросил ждущий снаружи Ариэль. — Воистину, от этих женщин одни беды.
Но Уильям не сомневался, что причиной этой угрюмости была не сарацинка, а недовольство Великого Магистра. Ариэль тоже не понимал, в чем они так провинились, если теперь их распекают трое важнейших рыцарей Ордена. Ариэль, пожалуй, понимал даже меньше, чем Уильям, еще в переулке сообразивший, что скандал с магометанами Ордену сейчас совершенно не нужен. Достаточно было того, что они уже поссорились с королем и ассасинами.
— Где она? — коротко спросил Уильям, имея в виду сарацинку.
— Испросила позволения помолиться, — ответил оруженосец. — Один из братьев согласился отвести ее в Храм.
На первый взгляд, это только подтверждало, что девушка была христианкой. Но привитые Льенаром подозрительность и привычка везде искать двойное дно немедленно подсказали еще одно объяснение такой просьбы. Храм Соломона одновременно был и бывшей мечетью Аль-Акса. И присутствие Ордена тамплиеров, даже явись он сюда в полном составе, вряд ли помешало бы Аллаху услышать молитвы одной из его верующих.
Но она молилась, обратившись лицом к востоку, как христианка, а не к югу, в сторону Мекки, как было положено магометанам. Уильям остановился у самого входа в полутемный Храм, привычно окинув взглядом ряды высоких, соединенных арками колонн и редкой красоты мозаику, украшавшую изнутри купол Храма. Та словно оживала с заходом солнца, и казалось, что стоит золотистому пламени свечей затрепетать от малейшего дуновения, как искусно выложенные узоры мозаики начинают плавно изгибаться, словно узкие, с длинными тонкими пальцами, ладони танцующей под тягучую сарацинскую музыку женщины.
Уильям недовольно нахмурил брови, отгоняя кощунственную мысль. Недопустимо было думать о подобном в Храме, да еще и христианском.
Сарацинка по-прежнему не замечала его, то склоняя чернокосую голову, то вновь поднимая ее и вглядываясь в вызолоченное трепещущим светом распятие. Она опустилась на колени перед самым алтарем, такая неуместная здесь, в Храме тамплиеров, с ее длинными, перевитыми розовым жемчугом косами и ярким, малиновым с серебряными узорами платьем. Словно райская птица, случайно залетевшая в суровую обитель рыцарей-монахов. Черная чадра, призванная скрывать эту броскую красоту от чужих глаз, сиротливо лежала на холодном полу рядом с коленопреклонённой девушкой. Уильям прошел по широкому проходу между молитвенными скамьями, но сарацинка была так погружена в собственные мысли и молитву, что услышала шаги, когда он уже был практически у нее за спиной. И, вздрогнув, обернулась. Уильям остановился, словно налетев на невидимую преграду.
Горящие в Храме свечи отчетливо осветили нежное сердцевидное лицо с золотисто-смуглой кожей и едва заметным румянцем на щеках. В нем было что-то западное, или, скорее, греческое — в очертаниях длинного изящного носа с узкой переносицей, — но вместе с тем её лицо совсем не походило на лицо англичанки или любой иной франкской женщины. Трубадуры не стали бы воспевать ни её темные, медово-карие глаза с поднятыми к вискам уголками, ни мягкие, нежные губы светло-коричневого оттенка. Те были немного ассиметричными — нижняя чуть полнее верхней, — но соразмерными для сужающегося к маленькому, аккуратно закругленному подбородку лица. Она действительно была совсем не такой, какой представлял её Уильям, и оказалась куда моложе, чем можно было подумать, глядя на нее в чадре. Совсем юная девочка, пусть и с фигурой женщины. Уильяму даже стало неловко из-за того, что он был так заворожен ею поначалу. И всё же… Он по-прежнему не мог отвести от нее глаз.
— Мессир, — первой нарушила молчание сарацинка, поднимаясь с колен, и темный румянец на щеках стал заметнее. Ее смутило такое пристальное внимание, но она уже не выглядела напуганной.
— Я, — пробормотал Уильям, тоже почувствовав себя неловко, — не хотел вам мешать.
— Вы не помешали, — тихо ответила девушка. И протянула, с вопросительными нотками в нежном голосе. — Мессир…?
— Уильям, — представился тот, поняв, что она спрашивает его имя.
— Уильям, — повторила сарацинка нараспев и улыбнулась, не разжимая губ. Но на золотисто-смуглых щеках появились очаровательные ямочки.
— Могу я узнать, как вас зовут? — спросил Уильям и невольно смутился, услышав в собственном голосе неподдельное восхищение.
— Джалила, — ответила сарацинка и тут же нахмурила тонкие изогнутые брови, став похожей на маленького, чем-то недовольного лисенка. — Но… Я была крещена в день святой Сабины Римской два года назад. Мне было двенадцать, — добавила она, словно сама понимала, что кажется ему совсем ребенком. Я женщина, говорили ее нахмуренные брови, а не дитя, мессир. Относитесь ко мне соответственно.