— Всё просто, — ответил Уильям таким авторитетным тоном, что она негромко рассмеялась. — Это обращение. Когда мы зовем Его, то говорим «Domine». Ты, Господи, и Твоему имени слава. Но Он, Господь, — пастырь мой.
— О, — сказала Сабина. — Значит, когда мы говорим о Боге, то «Dominus». А когда говорим с Ним, то «Domine».
Уильям кивнул и вновь откинулся на черно-белое шерстяное покрывало, вытянув ноги в сапогах к самой воде. Солнце неторопливо ползло к зениту, то скрываясь за пушистыми светло-серыми облаками, то проглядывая вновь, и всё вокруг начинало блестеть и переливаться в ярких теплых лучах, а река становилась похожей на бирюзовую ленту, змеящуюся среди пологих холмов, поросших невысокими кустарниками и одинокими деревьями. Здесь было куда легче, чем в окружении многочисленных паломников, не думать о том, сколько глав Устава он нарушил только за сегодня. Начиная с того, что исчез неизвестно куда, сославшись на первую же более-менее правдоподобную причину, что пришла в затуманенный страстью разум, и в ближайшие несколько часов возвращаться не собирался.
— Nihil — это ничто, верно? — спросила Сабина, продолжая разбирать первую строчку псалма на отдельные слова.
— Верно, — согласился Уильям, глядя на ее освещенный солнцем профиль с лежащей на щеке волнистой черной прядкой. Эта дотошность нравилась ему, пожалуй, больше всего. Сабине было мало просто зазубрить псалмы и молитвы наизусть, она хотела понимать, что именно говорит. И что говорят священники. Для большинства присутствующих на мессе все молитвы и песнопения, произносимые на латыни, оставались не более, чем набором ничего не значащих звуков.
Сабина очаровательно нахмурила брови и принялась за следующую строчку. Уильяму несмотря на всё его благочестие и белый плащ тамплиера, лежащий теперь неизвестно где, захотелось отобрать у нее книгу и зацеловать сосредоточенную сарацинку до полуобморочного состояния. Он думал — да что там, он всерьез надеялся! — что после той ночи в ущелье наконец-то успокоится, получив так долго желаемую женщину, и она перестанет изводить его, но вышло наоборот. Он ушел задолго до рассвета, пробормотав полусонной девушке, что должен быть на ночной мессе вместе с другими орденскими братьями, а когда вернулся…
Сабины уже не было.
Всё верно, думал Уильям, борясь с непонятным и вместе с тем невыносимо обидным разочарованием. Нельзя, чтобы кто-то увидел её выходящей из палатки тамплиера, поэтому разумнее было уйти ночью, когда паломники спали. А даже если бы и не спали, то всё равно не разглядели бы ее толком в темноте. И днем сарацинка была безукоризненно отстраненной, шла по горной тропе, гордо подняв покрытую темной тканью голову, и даже не смотрела на него. А Уильям не решался приблизиться, боясь, что немедленно выдаст себя. Но почему… Почему она казалась теперь такой холодной?
Она разочаровалась в нем.
Уильям разрывался между желанием подойти и спросить, поговорить, начать умолять дать ему еще хотя бы один шанс — всё, что угодно, лишь бы она улыбнулась ему вновь! — и попытками принять происходящее, как должное. И убедить себя, что это к лучшему. Он не сможет дать ей ничего, кроме самого себя, а сам он…
Ни на что негоден.
Но ведь он не должен, он рыцарь-монах, а не герой куртуазных романов и поэм сродни тем, что так любили читать дамы королевы Элеоноры.
Женщины, черт бы их побрал. Да лучше уж сунуть голову в пасть льву, чем провести ночь с женщиной. Меньше будет страданий на следующее утро.
Впрочем, то был не лев, а львица, поджарая и быстрая. И очень голодная, раз ее не отогнало ни количество паломников, пусть и по большей части безоружных, ни острие длинного рыцарского копья.
— Не волнуйтесь, миледи! — прокричал кто-то за спиной, обращаясь, по-видимому, к ехавшей чуть позади знатной даме. — Убивать львов — одна из прямых обязанностей храмовников!
Но храмовнику можно было бы и помочь, раздраженно подумал Уильям, хотя лично он в помощи и не нуждался. Павлины в разноцветных сюрко, черт бы их побрал. На словах они все рыцари, а как дело доходит до кружащего перед безоружными христианами зверя с оскаленными клыками, так обязанность защищать сразу ложится на одних только тамплиеров.
Дожидаться остальных братьев было пустой тратой времени, поэтому львицу Уильям убил сам, поймав на лету брошенное оруженосцем копье и всадив его зверю в горло, когда тот бросил кружить вокруг и кинулся на безоружных людей. Утробный рык, оборвавшийся, когда острие вошло в плоть с чавкающим звуком, и раздавшийся почти одновременно с ударом короткий отчаянный крик. Львица вытянулась на пыльной каменистой земле, стремительно побуревшей там, где на нее ручьем текла кровь из рваной раны, а Уильям вырвал копье и обернулся, пытаясь понять, кто кричал. Сабина стояла среди других, столь же бедно одетых женщин и смотрела на него. И почему-то этот вид широко распахнутых глаз, судорожно сцепленных пальцев и дрожащих приоткрытых губ, словно она хотела что-то сказать, но больше не могла произнести ни звука, вызвал в нем в целую бурю совершенно непонятных чувств.
— Ах, мессир тамплиер, вы напугали нашу служанку, — засмеялась звонким, как серебристый колокольчик, смехом знатная дама, белокурая девица в голубой накидке и с такими скучными, почти идеальными чертами лица, что Уильям не смог бы отличить ее от любой другой красавицы при любом ином христианском дворе. Сабина вздрогнула, как от пощечины, и опустила голову, вскинув тонкую руку, чтобы скрыть скатившуюся по щеке и на мгновение блеснувшую на свету слезинку.
Она плакала, с потрясением понял Уильям. Из-за грубости белокурой дамы? Или… Неужели… Из-за него?
Вид напуганной женщины был ему не в новинку, достаточно было вспомнить девиц при английском дворе, переживавших за своих ухажеров, затеявших очередной шутливый поединок. Уильям всегда находил эти переживания глупыми и откровенно фальшивыми. Но мысль о том, что Сабина могла испугаться за него, даже если опасности толком и не было, заставляла воспринимать её испуг совершенно иначе.
— В страхе вашей служанки нет ничего удивительного, миледи, — с безукоризненной вежливостью ответил Уильям, оправившись от потрясения. — Женщине легко быть смелой в окружении десятка рыцарей и куда сложнее, когда никому из мужчин нет до нее дела.
Белокурая красавица резко замолчала и залилась некрасивым, почти пунцовым румянцем. Глядишь, в следующий раз задумается, прежде чем смеяться и неважно, над кем. Жестоких шуток Уильям не любил с детства.
— Повежливее, храмовник, — вмешался один из окружавших даму рыцарей, тоже светловолосый и голубоглазый и с такой же почти безликой красотой. — Ты говоришь с моей женой.
А ты — с бастардом английского принца, раздраженно подумал Уильям, но натянул дежурную улыбку и склонил голову в полупоклоне. Я, мол, ничего дурного не имел в виду, мессир, вы не так поняли.
Сабина не поднимала головы в темной накидке до самого привала, но, очевидно, следила за ним краем глаза. Стоило Уильяму вернуться в свою палатку в надежде, что он сумеет хоть немного поспать, а не будет всю ночь ворочаться, вспоминая теплые губы и ласковые руки, как полог приподнялся вновь с негромким шуршанием.
— О чем ты думал? — едва слышно, словно у нее сдавило горло, спросила Сабина, глядя на него всё теми же широко распахнутыми глазами.
Она пришла, с содроганием подумал Уильям, но пожал плечами, расстегивая аграф плаща, и ответил беспечным и даже не дрогнувшим голосом:
— Это всего лишь львица.
— Всего лишь? — всхлипнула Сабина и бросилась ему на шею с таким жаром, что он даже пошатнулся от неожиданного толчка. — Я так испугалась за тебя, — прошептала она дрожащим голосом, обхватив его руками и прижимаясь щекой к его щеке. Уильям очнулся, только когда они лежали, переплетя руки и ноги, поверх черно-белого покрывала и он вновь задыхался, уткнувшись лицом в ее мягкие пышные волосы. Сабина гладила его по спине, пока не начала изредка вздрагивать, как от порывов ветра. Золотисто-смуглая кожа покрылась мурашками, словно ей было холодно.
— Ты замерзла? — спросил Уильям, когда наконец решился поднять голову, отчаянно пытаясь смириться с собственной безнадежностью. В Англии такого никогда не было. Или виной всему были девять лет вынужденного воздержания?