Теперь же, проходя сквозь разношерстную толпу в длинных халатах и коротких, лишь до колен, коттах, слыша звон шпор, украшений и самых разных по размеру и металлу монет, Уильям ловил себя на мысли, что он наконец-то вернулся… домой. В какой-то миг, которого он теперь и не вспомнил бы, хамсин и слепящее солнце стали привычнее дождей и туманов, песок и скалы — роднее уже полузабытых фенов — протянувшихся на многие мили вокруг Гронвуда норфолкских болот, — а карие глаза — красивее зеленых или голубых.
И эта мысль заставила его счастливо улыбнуться.
Командорство Сен-Жан д’Акра, казалось, тоже ни капли не изменилось с того дня, когда они впервые переступили его порог. Уильям видел перемены скорее в них самих — особенно в Ариэле, превратившемся из ранимого мальчика-оруженосца в рослого улыбчивого рыцаря, — чем в безликих серых стенах прецептории. Даже командор, казалось, был тот же, хотя Уильям и не мог уже вспомнить в точности лица и имени того тамплиера, что встречал их здесь десять лет назад. Но отделаться от ощущения, что он каким-то одному Господу вéдомым образом очутился в собственном прошлом, никак не удавалось. Друзья, верно, думали о том же.
— А помнишь, как Льенар гонял нас по ристалищу? — вдруг спросил Ариэль, не дойдя всего нескольких шагов до кельи командора. Еще завидев с борта корабля далекие стены города, они решили не тратить времени попусту и не ночевать в акрской прецептории, а отправиться дальше на восток, едва разузнают последние новости, запасутся провизией в дорогу и наконец вновь наденут белые плащи.
— По ристалищу? Это после того, как ты заявил, что застрелишь меня из арбалета? — припомнил Уильям, негромко посмеиваясь от нахлынувших следом за этими словами воспоминаний. — И как, любезный брат, — спросил он с ехидной улыбкой, — застрелил?
— Не тебя, а сарацина, — возмутился Ариэль, обиженно нахохлившись и на мгновение вновь став тем мальчишкой с недоверчивым взглядом ярко-голубых глаз и арбалетом наперевес. — И мысль-то была дельная!
— Как сказать, — хмыкнул Жослен, останавливаясь перед дверью в командорскую келью и пропуская Уильяма вперед. — Льенара ты тогда не убедил.
Командор Сен-Жан д’Акра — Уильяму так и не удалось отделаться от ощущения, что это тот же самый рыцарь — выслушал его молча, изредка кивая в такт, и задал всего один вопрос:
— Есть надежда, что еще кто-нибудь доберется сюда до начала лета?
Об истинной цели своего путешествия Уильям распространяться не стал, ограничившись лишь короткой фразой о приказе Великого Магистра, но рассказал, что на обратном пути они говорили с каждым командором прецептории, в которой останавливались на ночлег, и просили его разослать весть дальше на север и запад. Сейчас весть о мобилизации уже должна была дойти и до Англии, но особых надежд на быстрое появление в Святой Земле свежих орденских сил Уильям не питал.
— Вероятно, из южных прецепторий, — всё же сказал он, чтобы не приносить одних лишь дурных вестей. Командорства на средиземноморском побережье могли отправить рыцарей куда быстрее всех остальных, но как быстро они подготовятся к походу на Восток, Уильям не знал. Запастись провиантом, проверить вооружение, выковать новое, если есть такая необходимость — а необходимость наверняка была, те же арбалетные болты шли в расход в огромных количествах, как бы ни старался Папа Римский наложить запрет на использование арбалетов, — погрузить людей, припасы и лошадей на корабли — всё это займет не один день даже для всегда готовых к сражению тамплиеров.
Командор кивнул и сказал, предвосхитив уже готовый сорваться с губ вопрос:
— Насколько мне известно, Магистр сейчас у Брода Иакова вместе с основными силами Ордена. Полагаю, вам стоит отправиться туда, не мешкая.
Уильям кивнул почти рефлекторно, но затем задумался на короткое мгновение, чуть нахмурив темные брови, и спросил:
— Брод Иакова?
— Король выстроил там новую крепость и вверил ее Ордену, — с невольной гордостью ответил командор. — Говорят, даже Крак де Шевалье меркнет по сравнению с ней. Давно же вас не было в Святой Земле, братья, если вы не слышали о крепости Шастеле.
Уильям рассеянно кивнул, больше погруженный в собственные мысли, чем слушающий восторженный рассказ командора.
Крепость, превосходящая главный оплот госпитальеров, неприступный Крак де Шевалье, непрерывно следящий сотнями глаз за соединяющей Антиохию и Бейрут дорогой. Крепость, подобная этой грозной цитадели, но бросающая длинную черную тень не на давно ставший христианским тракт, а на единственную на много миль вокруг переправу через Иордан. Устав запрещал тамплиерам играть в шатрандж, но сейчас Уильяму пришло на ум именно это сравнение. Возведя такую крепость всего в одном дне пути от Дамаска, Балдуин поставил противнику шах.
Но будет ли мат?
Они выехали из города еще до того, как солнце успело подняться к зениту, и взяли направление на северо-восток, выстроившись цепочкой и пустив коней быстрым шагом, едва за спиной остались мощеные светлым камнем и запруженные людьми и телегами улицы. Дорогу до самого горизонта заполняли бесконечные караваны, тянущиеся один за другим, гремящие сотнями сундуков и шуршащие тысячами рулонов тканей. Купцы и паломники смешивались в единый поток, сталкивались и осыпали друг друга бранью на десятках языков. Среди этой разношерстной толпы три кипенно-белых плаща с алыми крестами бросались в глаза особенно сильно, вынуждая людей оборачиваться им вслед или отступать в сторону. Христиане махали руками и выкрикивали приветствия, некоторые даже поспешно, чуть неловко кланялись, магометане отводили взгляд и бормотали что-то себе под нос, но путь держащейся у самого края дороги тройке всадников никто не преграждал.
Солнце скрылось за поднявшимися в воздух клубами песка, Уильям привычно поднял, закрывая лицо, свободно висевший край белой куфии, и пустил коня резвой рысью. Седло негромко поскрипывало от движений всадника, быстро приноровившегося к незнакомому жеребцу и привычно приподнимавшегося в седле в такт лошадиной поступи, кольчуга звенела и начинала давить на поясницу при наклоне вперед, а сухой горячий воздух наполнял легкие при каждом размеренном вдохе, оставляя неприятный привкус песка на губах. Песок оседал и на ресницах, вынуждая часто моргать и щуриться, пытался забиться под седло и между стременем и сапогом и поднимался в воздух от ударов лошадиных копыт, размеренно бивших по сухой земле.
Час за часом, милю за милей, они скакали в клубах пыли, то рысью, то шагом, пока небо, белое от принесенного хамсином песка, не начинало неуловимо темнеть, становясь сначала бледно-серым, а затем и почти черным, подвижным, словно текущая вода или сплетающийся клубок змей, от того, как клубился в воздухе вездесущий песок. И только тогда останавливались на ночлег, стуча в ворота крепости с реющим над ней черно-белым знаменем храмовников, или же съезжали с тракта и выбирали незаметное с дороги место, где можно было развести огонь и подремать несколько часов, по очереди заступая в караул и передавая друг другу арбалет Ариэля.
— Как по-твоему, к полудню доберемся? — спросил Жослен на последнем привале, откидываясь на лежащие позади него седельные сумки и чуть сгибая ноги в коленях. В седле их приходилось постоянно держать прямыми, упираясь мысками в оттянутые вперед, к передним ногам лошади, стремена, и после долгого дня в седле ноги начинали ныть и неприятно гудеть.
— Должны, — согласился Уильям, тоже пристраивая голову на одной из своих сумок и вглядываясь в заслоняющую небо темную дымку с едва различимыми проблесками звезд.