Уильяму даже показалось, что он ослышался. Не давить? Он не давил столько лет, не требовал и даже не просил, слишком обрадованный тем, что у него наконец-то появились друзья. А эти друзья, оказывается…
— Прекрасно, — только и смог ответить Уильям. — От меня, значит, откровенности можно было требовать, а в ответ… — он замолчал, пока не наговорил лишнего, и зло дернул сжимаемые в кулаке лошадиные поводья, заставляя недовольно всхрапнувшего жеребца пойти за ним. — Даже говорить с вами не желаю.
— Это не моя тайна, — спокойно сказал Льенар уже ему в спину. Ариэль качнул головой и смерил брата осуждающим взглядом.
— Вот зачем ты…?
— Затем, что он прав, — отрезал Льенар, не дав ему договорить. — И я бы на его месте тоже разозлился.
— А ты и рад, да? — процедил Жослен, наконец поднимая глаза и глядя исподлобья, по-звериному, словно был готов не то схватиться за меч, не то попросту вцепиться в горло.
— Нет, — с прежней невозмутимостью отозвался Льенар. — Я-то был уверен, что ты хоть что-то своему, как ты выражаешься, другу рассказать удосужился. Только судя по тому, как он удивился, ты его и за друга-то не считаешь.
— Ты прекрасно знаешь, что… — начал было Жослен звенящим от злости голосом, но Льенар оборвал его взмахом руки.
— Дело не в том, что с вами произошло, а в том, как вы оба к этому относитесь. Ему тоже было тяжело. Но он тебе доверился. А ты, зная об этом, не захотел поделиться с ним даже такой малостью. Пеняй на себя.
Великий Магистр нашелся неподалеку от королевского шатра. Туда Уильям войти не решился, вспомнив, каким в последний раз видел Балдуина, и поняв, что не хочется и даже боится узнать, насколько хуже королю стало с тех пор. Магистр же едва ли удивился появлению одного из своих посланников на Запад — Уильяму поначалу и вовсе показалось, что де Сент-Аман его даже не вспомнил — и молча кивнул, по одному только взгляду поняв, что дело успехом не увенчалось.
— Мессир Одо, — начал было Уильям в попытке объяснить, почему не выполнил приказа, но тот качнул головой и наконец заговорил:
— В прошлый раз помощь пришла лишь после того, как мы потеряли под натиском сарацин Эдесское графство. Я больше удивился бы, если бы к тебе прислушались.
Уильяму от этих слов легче не стало — раз не прислушались, значит не сумел найти нужных слов и убедить, — но он послушно склонил голову в намотанном на манер тюрбана платке и отступил в сторону, чтобы не преграждать Магистру путь. Через какое-то время, когда Уильям бродил вокруг лагеря, изредка приближаясь к высоким массивным стенам крепости и запрокидывая голову, чтобы получше разглядеть их сквозь пыльную дымку, его отыскал Ариэль. И поначалу неловко топтался чуть в стороне, не решаясь подойти.
— Чего тебе? — в конце концов спросил Уильям, поняв, что уходить тот не намерен. Наверняка Льенар послал. Увещевать, что так себя вести непозволительно даже бешеному бастарду.
— Поговорить хочу, — ответил Ариэль, подтвердив подозрения, и Уильяму от этого стало только хуже.
— А я не хочу.
— Да не бери ты в голову, — всё равно начал друг. А друг ли вообще? — Жос, конечно, дал маху, но…
— Дал маху? — перебил его Уильям, даже не сообразив, что Ариэль на его стороне. — В самом деле? Знаешь, я не спрашивал его, почему он вступил в Орден, но я, глупец такой, думал, что он хоть немного мне доверяет. А теперь оказывается, что я вообще ничего о нем не знаю.
— Вилл, — протянул Ариэль, но что именно он хотел этим сказать, Уильям не понял. Вернее, понял, но по-своему.
— Да, я знаю. Дело не в нем. Дело во мне. Никто в здравом уме не станет доверять бешеному, — бросил Уильям и повернулся спиной, чтобы уйти.
— Вилл!
— Оставь меня в покое!
О чем он, в самом деле, думал? Особенно после того, как по глупости выложил всю правду. Но ведь… Не все были такими, разве нет? Не все они смотрели на него так, словно только и ждали, когда в нем заговорит отцовская кровь.
Сабина не ждала. Сабина обнимала его, клала голову ему на грудь и улыбалась, когда он осторожно, почти робко гладил ее волосы и плечи.
— С виду такой суровый, — с нежностью говорила сарацинка, прижимаясь теплой щекой, — а руки ласковые.
Сабина видела в нем то, чего не было. Или чего он сам в себе не мог разглядеть. А он всё испортил.
Уильям поднял глаза к успевшему потемнеть небу, вновь пытаясь разглядеть звезды сквозь поднявшийся в воздух песок, и остановился, будто налетев на стену. Где-то совсем рядом говорили на англо-нормандском полузнакомые голоса.
— Если любезный брат еще хоть раз встретит меня этими словами, то клянусь, я не выдержу и выскажу ему прямо всё, что я о нем думаю! — возмущался первый, с характерным для юго-восточной Англии выговором.
— Да брось, — расхохотался второй, выдававший уроженца Уэссекса. — Не ожидал он тебя увидеть, что только и всего.
— Не ожидал? И поэтому надо было спрашивать «О, брат Томас, ты еще жив»? Да он же попросту издевается! Я такой же рыцарь, как и все остальные!
— Радуйся, глупец! — по-прежнему хохотал второй. — Он хотя бы помнит твое имя! А меня вообще поначалу узнать не изволил.
Уильям постоял, раздумывая, стоит ли приближаться к негромко потрескивающему в стороне от ряда палаток крохотному костерку, но решил, что хуже ему уже действительно не будет. Даже если его прогонят.
— Мир вам, братья.
Те резко замолчали, даже вздрогнув от неожиданности, и обернулись, уставившись на выросшую из полумрака высокую тень.
— Тьфу на тебя, брат Уильям! — первым опомнился брат Генри, признав в тени давно не виденного земляка. — Напугал.
— Прости, — сказал Уильям и осторожно спросил. — А где остальные?
Брат Генри переглянулся на короткое мгновение с братом Томасом — в глазах у обоих появилось одинаковое растерянно-удивленное выражение — и ответил:
— Да нет больше никого. Все мертвы.
Как все? И Джон, и Уолтер, — нет, Уолтер погиб еще в первом бою, даже не добравшись до Иерусалима, — и… Уильям вдруг осознал, что даже не может вспомнить остальных имен. И одновременно с этим понял, почему не узнали поначалу и его самого.
Они так и не смогли стать друзьями. Даже приятелями не получилось, а потом Орден отправил их по разным крепостям, и вскоре они и думать забыли о том, что когда-то вместе отплывали из Дувра, в последний раз глядя на отвесные белые скалы. Тогда их было одиннадцать. Не считая сержантов, которых рыцари никогда не принимают за равных. Теперь осталось только трое.
— Присядешь? — спросил брат Генри, подумав, верно, о том же самом, но голос у него предательски дрогнул от невольного сомнения.
— Я не хочу мешать, — ответил Уильям, прекрасно это сомнение расслышав.
— Садись, — велел не терпящим возражений тоном брат Томас, послав Генри многозначительный взгляд. Он тоже сомневался, но одновременно с этим недрогнувшей рукой протянул Уильяму бурдюк с вином. — От пары глотков вреда не будет.
— Спасибо, — негромко поблагодарил тот, и сомнение на лицах земляков вновь сменилось растерянностью. А они ведь совсем не привыкли к тому, что надменный баронский сынок их за что-то благодарил, понял Уильям. Чтобы он вообще снисходил до того, чтобы с ними заговорить. — Я не надменный, — по-прежнему негромко сказал он, сам толком не зная, зачем вздумал откровенничать. Слова уже ничего не изменят. — То есть… Может, и надменный, но… Я никогда не считал себя лучше вас.
— А так с виду и не скажешь, — вырвалось у брата Генри, и брат Томас немедленно шикнул на него в ответ. — Ой, Том, не шипи. Я правду говорю. Но я, — добавил он, — и не обижаюсь. Сыну барона такие, как я, не ровня.
— Дурень ты, Хэл, — ответил на это брат Томас, прежде чем Уильям успел вставить хоть слово. — Человек поговорить пришел, а ты… Тьфу. Не слушай ты его, — добавил он, поворачивая голову к Уильяму. — Вечно у него язык, как помело, сначала наговорит, не подумав, а потом сокрушаться начинает, когда уже поздно становится.
— Не начинаю, — фыркнул в ответ брат Генри. — И я, — повторил он, — правду говорю. Мне-то командором в жизни не сделаться, я только и умею, что головы рубить. А вот читать, писать и еще чему такому, увы, не обучен.
— Если тебя это, любезный брат, утешит, — почти равнодушно ответил Уильям, — то командором я был недолго.