Да пусть хоть накричит и даже ударит. Только бы не лежал так неподвижно.
Жослен на следы от ран не смотрел.
— Прости меня, — прошептал он, не отрывая взгляда от белого лица и будто прислушиваясь в ожидании ответа. — Прости меня, — повторил рыцарь. А в следующее мгновение закричал, и его собственное лицо исказилось от боли и отчаяния. — Пожалуйста, прости!
— Он давно простил, — выдавил Ариэль охрипшим голосом, но Жослен только посмотрел на него, смаргивая потекшие из глаз слезы, и бросился прочь. А теперь в крышке неумело, но старательно сколоченного деревянного гроба чернела вырванная из двухцветного щита доска.
— Спасибо, Том, — тихо сказал Уильям. — За всё.
— Д-да что уж там, — неловко пробормотал один из принесших гроб тамплиеров, и губы у него дрогнули точно также, как и у самого Уильяма. — Я ведь тоже… — он осекся, попытался судорожно вдохнуть хоть немного пыльного воздуха и заговорил вновь. — Без него меня бы убили еще в первом бою.
— Да всех бы убили, — глухо сказал второй рыцарь, опустив голову, словно хотел скрыть от чужих глаз и без того плохо различимое в полумраке лицо. — А теперь что? Он же нужен Ордену больше, чем все мы, зачем же надо было…
— Мой брат сражался за Святую Землю, — оборвал его Ариэль и вновь вытер слезы с грязного лица. Как бы больно им всем ни было и что бы они ни были готовы наговорить, только бы уменьшить эту боль, осуждать Льенара он не позволит. — Его жизнь стоила сотни магометанских, и…
— И мы возьмем тысячу, чтобы отомстить за него, — по-прежнему тихо пообещал Уильям, но что-то в его голосе заставило Ариэля выпрямить спину и подняться с земли.
И стиснуть в пальцах, словно объявляя войну, рукоять длинного кинжала, непривычно оттягивавшего перевязь с мечом.
Где-то над их головами пронзительно закричала в темноте ночная птица.
========== Глава двадцать первая ==========
Солнечный свет проникал сквозь витражи с изображениями славных деяний многочисленных святых, ложась разноцветными пятнами на тускло-желтые плиты храмового пола и мерцая вокруг силуэта в густо-синем одеянии. Длинные рукава скрывали тонкие руки до самых ногтей, из-под расшитого светлой нитью подола не виднелось даже носков туфель, а покрывавшая голову и плечи шаль того же дивного сапфирового цвета оставляла в густой тени лицо женщины, позволяя разглядеть лишь смутный абрис ее профиля.
Молилась она с жаром, часто осеняя себя крестным знамением, но у Бернара это благочестие отклика в душе, увы, не вызывало. Месса давно закончилась, прихожане разошлись, но молящейся сарацинке будто не было никакого дела до того, что она осталась в храме едва ли не в одиночестве и что ее, вероятно, давно уже ждут во дворце. Другая бы бежала со всех ног, боясь даже помыслить о том, чтобы оставлять наследника Иерусалимского трона без присмотра даже на то короткое время, что требовалось всякому смиренному христианину, чтобы прочесть каждодневные молитвы. И не из опасения, что за этот недолгий срок с маленьким принцем может приключиться беда, а из понимания, что стоит ей лишь чуть зазеваться и ее место немедля займут более расторопные женщины, желающие получить в свои руки привилегию заботиться о будущем короле. А эта будто и не служанка вовсе, ведет себя так, словно она по меньшей мере мать наследника. Если не король собственной персоной. Дескать, Балдуин повелел ей присматривать за ребенком, а Сибилла и думать не смеет, чтобы перечить брату.
Сибилла была безнадежна. Смеялась над выходками шутов вместе с приставленной к ней Агнесс, болтала ни о чем, но при малейшей попытке приблизиться к будущему королю хмурила брови и качала головой с выражением удивительной для знатной женщины наивности на лице.
— Ах, пони — это чудесный подарок для моего мальчика, но вам лучше поговорить об этом с Сабиной. Брат доверил ей воспитание Балдуина, а я не хочу его огорчать.
Доверил воспитание будущего короля и рыцаря женщине? Уму непостижимо!
Но не по-служаночьи надменная сарацинка, впрочем, полагала иначе и только кривила ассиметричные губы в ответ на заискивания знати перед несмышленым ребенком.
— Не тратьте силы понапрасну, барон, через пару часов Его Высочество даже не вспомнит, как вы выглядели и сколько подарков ему принесли. Да и к чему ваш пони ребенку, которому и полутора лет не исполнилось?
— Да что понимает эта женщина в искусстве верховой езды?! — возмущался очередной отвергнутый рыцарь, но «эта женщина» на все упреки отвечала лишь надменной улыбкой. Она отнюдь не желала объяснять королю, как так вышло, что его племянника сбросил с седла взбесившийся подарок очередного такого наездника. Бернар и сам полагал, что подобные дары принцу пока что ни к чему, но и единоличное правление сарацинки в покоях маленького Балдуина ему тоже не нравилось. Особенно после того, как эта женщина отвергала его раз за разом. Пусть он когда-то решил, что будет с куда бóльшим, чем прежде, снисхождением относиться к ее строптивости и без колебаний простит подобное поведение, если девица попросит у него помощи, но теперь эта строптивость уже переходила всякие границы. Можно было понять, почему она не желает становиться шлюхой — после того, как уже ею побывала и терять было особо и нечего, — но как можно было отказываться от брака, да еще и с рыцарем, а не каким-то полунищим конюхом?
Уму непостижимо, сколь глупыми порой бывают женщины! Она даже к королю прислушаться не пожелала. Тот, помнится, даже согласился с Бернаром, что эта женщина хоть и красива, но глупа настолько, что никакой красотой этого недостатка не поправить.
— Вы оказали ей честь, мессир, — только и сказал ему прокаженный, но Бернару показалось, что он услышал в ровном голосе короля едва уловимую насмешку. — Увы, но Сабина не желает этого брака. Я не стану ее неволить.
Да уж, тут и в самом деле оставалось лишь посмеяться. Она могла бы избавить себя от необходимости прислуживать другим — пусть не навсегда, но хотя бы до дня его смерти, — от опасности подхватить страшную неизлечимую болезнь — разве подпустил бы Бернар свою жену к умирающему от проказы? — но вместо этого предпочла и дальше влачить существование никому не нужной служанки. Милостью короля она поднялась высоко, но вместе с тем ни родни — та, верно, так и живет где-то в магометанском квартале, да только на что им теперь отступница от их ложной веры? — ни мужа, ни, уж тем более, детей. О том, видно, и молится теперь подолгу. Просит, чтоб хоть кто-то на нее посмотрел после того, как она по глупости отказала рыцарю.
Сарацинке, впрочем, не было до размышлений Бернара никакого дела. Она так и стояла в бликах солнечного света, не отрывая глаз, прячущихся в тени наброшенной на голову шали, от распятия над алтарем, и беззвучно шептала одну молитву за другой. Дай ей волю, она здесь до следующей заутрени простоит.
— Месса давно закончилась, женщина.
Она вздрогнула, словно не слышала приближающихся шагов и звона шпор — а, может, попросту не придала им значения, — и повернула голову резким отрывистым движением, как вспугнутая охотниками лань. Светлая вышивка на густо-синей шали вспыхнула серебром под солнечными лучами, проходящими сквозь витраж высоко над головой сарацинки, но лицо так и осталось в тени. Закуталась, будто достопочтенная магометанская жена. Или монахиня. Последнее, пожалуй, вернее будет.
— Вы помешали мне молиться, мессир, — холодно сказала сарацинка. — Надеюсь, на то была веская причина? Или, — ассиметричные светло-коричневые губы на мгновение изогнулись в усмешке, — вы вновь пришли вести разговоры о своих внуках?
А что, спрашивается, было дурного в подобных разговорах? Разве юному принцу не нужно общество его сверстников? Никакая сарацинка не заменит первых товарищей по играм, которые в будущем могут стать вернейшими друзьями короля.
А она смотрела так, будто видела его насквозь, читала, словно по написанному, все его честолюбивые помыслы и стремления. Бернар же не видел в своем честолюбии ничего дурного. Он славно послужил не одному королю, теперь его первенец сражался в первых рядах королевской армии, так почему бы не подумать и о внуках? Младшему ребенку и единственному сыну Агнесс как раз сравнялся год, и хотя его отец давно уже не внушал Бернару доверия, ставить крест на мальчике еще было рано.