— Нет, — ответил он тем не менее, решив отложить разговор о внуке на короткое время. — Я пришел поговорить о сыне.
Лицо сарацинки по-прежнему хранило замкнутое выражение. До чужих сыновей ей дела не было. Если только они не могли помочь ей возвыситься при дворе. Никто ведь в здравом уме не поверит, что этой женщине — да и любой другой — в радость быть подле прокаженного.
— Младшем сыне, — уточнил Бернар. — Ему уже восемь, а при королевском дворе, как я знаю, не хватает пажей.
Между Жасинтом и Гийомом было еще четверо, но не один из них не дожил и до пятилетнего возраста. Слабая была у их матери порода, слишком слабая. Из дочерей и вовсе выжила одна только Агнесс, да и то лишь потому, что — хвала Господу! — пошла в отца.
— Пажи, мессир, — это не моя забота, — отозвалась сарацинка, явно давая понять, что этот разговор видится ей лишенным смысла и что она предпочла бы вернуться к молитвам.
— Пусть так, — покладисто согласился Бернар, — но я не смогу постоянно находиться во дворце, чтобы опекать его, как и прежде.
Возраст, увы, уже был не тот, чтобы день за днем носиться по дорогам из фьефа в Иерусалим и обратно.
— А моя дочь будет занята иными обязанностями.
Будет тайком примерять на себя украшения Сибиллы, явственно говорила скользнувшая по губам сарацинки усмешка. Словно сама она подобного никогда не делала. Впрочем, может и не делала. Кто же позволит какой-то служанке касаться драгоценностей принцессы?
— А потому я буду благодарен, если кто-то присмотрит за моим сыном в трудную для него минуту. Жизнь при дворе нелегка, особенно поначалу, а ранняя смерть моей жены, увы, сделала Гийома очень ранимым. Его нетрудно обидеть всякому, кто сильнее.
Просьба была не без хитрого расчета. Если она так печется о чужом младенце, то вряд ли сумеет отказаться приглядеть краем глаза за робким застенчивым пажом. Гийом, как это не прискорбно, пошел в мать едва ли не во всем, но сейчас это было только на руку его отцу. Какая же женщина устоит перед одиноким ребенком? Особенно когда у него такое печальное бледное личико и огромные голубые глаза на зависть любой девице. А там, глядишь, и дрогнет это лишенное материнского счастья сердце.
В душе сарацинки, казалось, и в самом деле что-то шевельнулось. Точеное смуглое лицо утратило это так не красящее его замкнутое выражение, и даже взгляд — какие всё же дивные медово-карие глаза — потеплел при мысли о несчастном, рано лишившемся материнской ласки мальчике.
— Не знала, что у вас есть еще один сын, мессир. Да еще и такой юный.
— Увы, — скорбно склонил седую голову Бернар, — из всех моих детей лишь троим суждено было пережить детские годы.
— Я сочувствую вашей утрате, мессир, — отозвалась сарацинка, но выражение лица у нее вновь сделалось замкнутым. Ее мысли были заняты чем-то куда более значимым для нее, чем чужое и уже давнее горе. Бернар решился спросить.
— Что тебя тревожит, девушка?
Сарацинка посмотрела на него из-под надвинутого на глаза края синей шали, раздумывая, стоит ли отвечать, но затем все же сказала негромким голосом:
— Я слышала, Великий Магистр тамплиеров в плену у сарацин.
— И с ним больше двух с половиной сотен рыцарей, — согласился Бернар, но голос у него прозвучал самодовольно. Скорее по привычке, чем из действительного злорадствия по поводу участи гордеца де Сент-Амана и его непримиримых храмовников, но этого оказалось достаточно, чтобы между тонкими изогнутыми бровями сарацинки пролегла недовольная складка.
— Не вижу в их пленении ничего забавного, мессир. В Ордене и без того не слишком много рыцарей.
— Этот Орден слишком много на себя берет, — ответил Бернар куда резче, чем хотел. — Бедные рыцари Храма Соломона, ха! Они так бедны, что будут побогаче некоторых королей, и так смиренны, что не подчиняются никому, кроме Папы Римского. Можешь спорить, девушка, но послушай старика, видевшего куда больше твоего: от их самоуправства добра не будет. И в первую очередь самим храмовникам.
Он ожидал, что сарацинка хотя бы задумается над этими словами, но вместо этого губы девушки дрогнули в полунасмешливой улыбке.
— Почему вас так беспокоят богатства и власть Ордена, мессир? И я слышала, будто бы Магистр согласился быть выкупленным из плена лишь за цену, равную цене его перевязи для меча, и не за какую иную. Это ли не доказательство его смирения?
— Смирения и не иначе, как желания умереть в плену у нехристей, — раздраженно бросил Бернар, недовольный тем, куда их медленно, но верно заводит этот разговор. — Видно решил, что послужить Ордену уже не в силах и может лишь принять мученическую смерть от рук неверных. Не понимаю, почему это так заботит тебя!
— Не повышайте голоса в Доме Божьем, мессир, — ровным тоном сказала сарацинка, ничуть не тронутая вспышкой чужого гнева. Да есть ли в ней хоть что-нибудь, кроме этого благочестия? Только и знает, что молится, и ведь не о достойных рыцарях, а о каких-то монахах.
— Неужто тебе больше не о ком печься, кроме этих храмовников?
— Отчего же? — качнула головой в синей шали сарацинка, и завитки черных волос у ее щек шевельнулись в такт движению. — Я пекусь о многих людях, и в первую очередь о короле и его племяннике. Разве кто-то заслуживает заботы больше, чем они?
— Ты могла бы заботиться о собственном сыне, как и подобает любой женщине, а не о чужих, — парировал Бернар. — Думаешь, если я старик, так уже и ни на что негоден?
Сарацинка нахмурилась вновь, зло сведя тонкие черные брови в одну линию, и бросила в ответ:
— Я не ищу любви, мессир. А у вас и без того есть сыновья.
— Сыновей много не бывает, женщина, — процедил Бернар, вконец раздосадованный этой спесивостью. Любви она не ищет, проклятая монахиня. — Но я бы даже позволил твоему стать храмовником, раз ты так любишь этот Орден!
Сарацинка вздрогнула, словно от пощечины, и вдруг повернулась на каблуках, ответив так тихо, что он поначалу даже не разобрал ее слов.
— Я предпочла бы сама стать храмовником, мессир. Ибо кроме всего прочего это избавило бы меня от необходимости терпеть вас.
Она покинула храм, не оглядываясь, не вслушиваясь в раздраженный голос оскорбленного рыцаря и намереваясь без промедления возвратиться во дворец, но остановилась посреди узкого переулка, слепо хватаясь рукой за шершавую стену одного из домов. А потом прислонилась лбом к прохладному, еще не успевшему нагреться под жарким летним солнцем камню, и закрыла глаза, вслушиваясь в призрачный звон стали.
Это был тот же переулок? Или тогда она бежала по другому, молясь лишь о том, чтобы встретить на пути хоть кого-нибудь, кто не побоялся бы ей помочь? Или было бы лучше, если бы не встретила? Тогда сейчас ей бы не было так страшно.
Дурные мысли. Недостойные и порождающие такие же дурные сны. Нет, сон был лишь один, привидевшийся ей задолго до рассвета, наполненный криками и застилающим глаза дымом. Сабина вглядывалась в этот дым, не в силах разглядеть ничего, кроме смазанных, едва различимых теней, пока одна из них вдруг не обрела очертания.
— Уильям!
Волосы у него были спутаны, неряшливо выбивались из короткой косицы целыми прядями, на лице запеклись брызги смешанной с пылью крови, а глаза… В серо-стальной глубине было что-то настолько страшное, почти дикое, что Сабина невольно содрогнулась всем телом и спрятала лицо у него на плече, неловко стискивая холодные звенья кольчуги. И вдруг почувствовала под пальцами брешь с рваными краями, сочащуюся липким и горячим, вскинула руку к самому лицу и увидела кровь.
— Уильям!
Прядь волос возле самого уха шевельнулась от его дыхания, но голос донесся будто бы издалека, отголоском, пронесенным ветром через многие мили.
— Non nobis, Domine.
И он растаял, оставив ее одну среди непроницаемых клубов дыма с кровью на руках и ледяным ужасом в сердце. Сабина проснулась с криком, судорожно прижимая к груди край покрывала, и, с трудом разжав пальцы, уставилась на них в почти тщетной попытке рассмотреть в темноте оставшиеся на руках багровые разводы. Но тех уже не было.