Слишком много вопросов и ни одного ответа, вновь подумала сарацинка, с трудом подавив тяжелый вздох. И если от этих вопросов еще можно было спастись днем, целиком и полностью погрузившись в заботы о крохотном принце — пусть это было необходимо королю, но как же она хотела, чтобы Балдуин доверил ей что-то, что казалось более важным ей самой! — то по ночам, когда ребенок наконец засыпал, а она возвращалась в свои покои или же оставалась возле принца, в душе вновь поднимались тревожные сомнения. В эту ночь Сабина вновь просидела рядом с раскапризничавшимся ребенком до самой заутрени, гоня прочь страшные видения, и задремала под далекий звон колоколов, созывающих на ночную службу, только чтобы проснуться вновь спустя всего несколько мгновений.
Нет. Не проснуться. Будь это явью, она не смогла бы перенестись с узкой кушетки в богато обставленных покоях на берег серебрящейся в лунном свете реки. И стремительно вскочить с расстеленного на земле черно-белого покрывала, путаясь в длинной шелковой юбке, увидев застывший у самой воды силуэт, черный от светящей над ним и обволакивающей его своим белым светом луны. Сабина узнала его мгновенно, по широким плечам, и падавшим на них длинным густым волосам, и даже по тому, какими красивыми складками ниспадало стянутое кожаным поясом длинное рыцарское сюрко. Но замерла, не решаясь сделать даже шага и боясь, что проснется от малейшего неосторожного движения.
— Уильям?
Легкий ночной ветер шевельнул прядь длинных волос, а затем рыцарь медленно повернул голову, и белый свет на мгновение обрисовал черты лица, еще сильнее подчеркнув их резкость и неестественно твердую линию губ. И что-то было в этих чуть раскосых глазах, вспыхнувших серебром в лунном свете, что-то печальное, полное такой горечи и молчаливой тоски, что Сабина, забывшись, бросилась вперед, вцепилась в протянутые ей навстречу руки и прижалась щекой к белой ткани сюрко.
Где же ты? Что с тобой? Скажи мне хотя бы, что ты в безопасности, недосягаемый для сарацинских стрел и клинков.
Она бормотала, просила, умоляла, сдерживая рвущиеся из груди — не то от страха, не то от радости, что может увидеть его хотя бы так — всхлипы, но тишину нарушал только тихий плеск реки и ее собственный, дрожащий от переполнявших ее чувств голос. Пока его объятия вдруг не сделались крепче, словно он очнулся от полусна, и окаймленные короткой бородой губы не прошептали, почти касаясь ее уха:
— Побудь со мной. Хотя бы во сне.
Сабина зажмурилась и еще сильнее прижалась к его груди, готовая быть где угодно и как угодно, если этим она могла выцарапать у судьбы несколько лишних мгновений рядом с ним. И вместе с тем похолодела, поняв, что значат эти слова. Война разгоралась с новой силой. И пока магометане не отступят, пока не побегут, бросая оружие и отказываясь даже от намерений завоевать Святую Землю…
Уильям не вернется к ней.
========== Глава двадцать вторая ==========
С вершин острых, возвышающихся над узкой тропой скал сыпалась в такт порывам ветра мелкая каменная крошка, отчего немедленно появлялось ощущение, что кто-то крадется поверху неслышным шагом, пристально наблюдая за неторопливо едущим по тропе отрядом. Несколько сержантов из числа новобранцев, едва успевших ступить на Святую Землю, нервно дергали поводья при каждом подозрительном звуке или шорохе, а пекарский сынок демонстративно расправил плечи под белым плащом и вскинул подбородок. Делал вид, что такой бывалый воин безразличен ко всяким мелочам вроде осыпающихся камешков. Уильям повернул голову всего один раз, впервые услышав тихий шелест, успел заметить краем глаза мелькнувшую сверху тень, но виду не подал и продолжил путь с непроницаемым выражением лица. Слуги Старца Горы наверняка увидели их отряд еще на подходе к хребту Джебель-Бахра и теперь внимательно следили за четырьмя рыцарями и двумя дюжинами сержантов, ни на мгновение не спуская с них настороженных темных глаз.
— Не нравится мне это, — первым не выдержал Ариэль, заговорив тихим голосом, к тому же мгновенно заглушенным воющим где-то над скалами ветром. Жослен промолчал, глядя куда-то между ушей своей лошади. Если пекарский сынок лишь делал вид, что ему нет дела до каких-то ассасинов, то аквитанец — или кто он там на самом деле? — был по-настоящему равнодушен к происходящему вокруг. Смотрел на всё пустыми, будто мертвыми глазами, и только губы порой шевелились, едва слышно нашептывая покаянную молитву.
— Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam.*
Будь милосерден ко мне, Господи, по великой милости Твоей.
После смерти Льенара из Жослена будто вынули душу, оставив одну лишь пустую оболочку, не способную даже обнажить клинок. Льенар защищал его точно так же, как и остальных своих рыцарей, а Жослен даже не успел попросить прощения за брошенные в пылу ссоры оскорбления. И теперь это разъедало его изнутри, словно неизлечимая болезнь.
Уильям всерьез полагал, что такому рыцарю место в лазарете, а не в направляющемся собрать дань с ассасинов отряде, но возглавивший Орден в отсутствие Великого Магистра Арно де Торож ответил, что теперь у них на счету каждый тамплиер. Словно когда-то было иначе. Но, по счастью, он отправил Жослена не в очередной бой с магометанами, в котором того немедленно бы убили, а всего лишь на поклон к ассасинам. Впрочем, на поклон — это слишком сильно сказано. Уильям никакому Старцу Горы кланяться не собирался.
— Чего они шуршат там, как крысы? — продолжал ворчать Ариэль, оглядываясь на очередной шорох осыпающихся камешков и невольно стискивая в пальцах длинную, успевшую потемнеть от времени и частых прикосновений рукоять арбалета.
— Следят, чтобы мы не заблудились, — мрачным тоном бросил Уильям и откинулся назад в седле, когда тропа резко пошла вниз и камешки теперь полетели и из-под копыт его жеребца. Рана от стрелы на спине отозвалась короткой вспышкой боли в правое плечо и лопатку, а в прижатую к задней луке поясницу неприятно вонзились звенья кольчуги, ощущаемые даже сквозь плотный стеганный поддоспешник.
Ариэль помолчал у него за спиной, а затем ответил:
— Льенар бы сказал точно так же.
Ариэль теперь говорил о брате постоянно, словно это могло вернуть того к жизни. Уильям не знал, как на это отвечать. У него и не было никогда старших братьев. А младшие… Последний раз он видел их так давно, что уже не смог бы вспомнить в точности их лиц. У Гая волосы и глаза были темные, у Генри — светлые, но в остальном… Гай и Генри остались в другой жизни, а в этой только и были, что кровь, песок и могилы друзей. Он пытался держаться не столько ради себя, сколько ради других. Как в тот миг, когда увидел застывшее лицо и почувствовал, будто сама земля ушла у него из-под ног, но в следующее мгновение вновь бросился в бой, не щадя ни врагов, ни самого себя. Сражаться, несмотря ни на что, сражаться до последней капли крови, даже когда внутри всё разрывается от боли, потому что с этой смертью ничего не закончилось. Еще есть сотни и тысячи тех, кому нужна помощь и живой щит, кто-то из них далеко, а кто-то совсем рядом и может в любое мгновение погибнуть от стрелы или удара сабли, если Уильям не успеет этот удар отвести. А потому он поднимется вновь и сожмет рукоять меча, даже если глаза застилает от слез и хочется кричать от того, как несправедливо у него отобрали первого, кто когда-то поверил в него.
Льенар был больше, чем другом и наставником. Льенар относился к нему почти так же, как и к Ариэлю, хоть их и не связывала единая кровь. И Льенар бы не простил ему опущенный клинок. Уильям цеплялся за эту мысль, пока рубил одного врага за другим. И даже после этого, когда рубить стало уже некого, но внутри всё будто заледенело и собственное тело казалось чужим.
— Не знай я, что вас связывает, — едва слышным, срывающимся шепотом сказал ему Ариэль, когда они в первый раз вонзили в землю лопаты, чтобы выкопать могилу единственному человеку, которому всегда было дело до них обоих. — И подумал бы, что ты железный.
И только тогда в нем словно что-то разорвалось и больно обожгло глаза, заставив даже выронить лопату из рук, прежде чем наконец хлынуло из груди сдавленным воем раненого зверя. Потому что Льенар бы сказал точно так же.